Так же, как все боевые пилоты, мы проявляли почти зловещее безразличие к смерти, которая погружала эскадрилью в глубокую печаль, становившуюся все глубже по мере того, как рос список наших потерь.
Мы вылетали для следующей атаки с решимостью нанести как можно больший ущерб. Я был готов сбросить бомбы, когда в самолете раздался сигнал тревоги. Я знал, что меня подбили. Мой А-4, летевший на скорости, близкой к 550 милям в час, резко устремился к земле, вращаясь вокруг своей оси.
Я автоматически отреагировал в момент, последовавший за попаданием, и увидел, что мой самолет потерял крыло. Сообщив по радио о моей ситуации, я дернул рычаг аварийного катапультирования.
Я ударился о часть самолета, сломав левую руку, правую руку в трех частях и правое колено. На короткий момент вследствие силы катапультирования я потерял сознание. Некоторые свидетели утверждают, что мой парашют едва успел раскрыться за несколько мгновений до того, как я упал в неглубокую воду озера Трук-Бах. Я приземлился посреди озера, в центре города, среди бела дня…
Мой отец не был склонен вести войны половинчатыми мерами. Он считал выдержку замечательном человеческим качеством, но когда ведется война, он полагал, что надо принимать все необходимые меры, чтобы привести конфликт к быстрому и успешному завершению. Война во Вьетнаме не была ни быстрой, ни успешной, и я знаю, что он воспринимал это как крупную неудачу…
В выступлении, произнесенном им после выхода в отставку, он сказал, что Соединенные Штаты привели к поражению во Вьетнаме два достойных сожаления решения: первое — публичное решение запретить американским войскам вторгнуться на север Вьетнама и разбить врага на его собственной территории… Второе — запретить бомбардировки Ханоя и Хайфона вплоть до последних двух недель конфликта…
Сочетание этих двух решений позволило Ханою применять любую стратегию, какую бы он ни пожелал, зная, что потенциально не будет ни репрессалий, ни контратак.
Когда северные вьетнамцы начали наступление первостепенной важности в декабре 1971 года, в момент, когда силы США во Вьетнаме были сокращены до 69 000 человек, президент Никсон наконец дал указание моему отцу немедленно заминировать Хайфон и другие северные порты. Администрация Никсона в большой степени обходилась без микроруководства войной, сыгравшего столь плохую службу администрации Джонсона, в частности без абсурдных ограничений на объекты, навязанных пилотам американских бомбардировщиков…
Отношения между военными командирами и их гражданскими начальниками улучшились, когда заняли свои посты президент Никсон и министр обороны Мелвин Лэйрд. Новая администрация явно была более заинтересована и поддерживала точку зрения генералов и адмиралов, ведших войну. У моего отца были хорошие отношения с обоими — с Никсоном и Лэйрдом — а также с Генри Киссинджером — советником президента по национальной безопасности…»
Он не скрывает своих чувств, когда говорит о жертвах бомбардировок. Его слова источают глубокую ненависть.
«В апреле 1972 года наше положение намного улучшилось, когда президент Никсон возобновил бомбардировки Северного Вьетнама, и по приказу моего отца с марта 1968 года на Ханой начали падать первые бомбы. Во время операции Lineback — так была названа эта кампания — в войне стали применяться самолеты В-52 с огромным грузом бомб…
Тревога, которую мы испытывали до 1972 года, усилилась из-за боязни, что Соединенные Штаты не были подготовлены к тому, чтобы сделать все необходимое в целях завершения войны в разумно быстрые сроки. Мы не различали на горизонте дня, когда война окончится. Поддерживал ли ты войну или выступал против нее — я был знаком с некоторыми пленными, защищавшими последнее — никто не считал, что войну надо было вести так, как сделала это администрация Джонсона…
Самолеты В-52 наводили страх на Ханой в течение одиннадцати ночей. Они шли волна за волной. Днем, пока стратегические бомбардировщики переснаряжались и перезаправлялись горючим, налеты совершали другие самолеты. Вьетнамцы поняли, что к чему.
Наши старшие офицеры, зная, что это было неизбежно, предупредили нас, чтобы мы не проявляли никаких эмоций, когда соглашение будет обнародовано…»
Он источает ненависть к вьетнамцам. Он был готов уничтожить их всех.
«В момент, когда наступил конец с подписанием в Париже мирного соглашения, мой отец ушел в отставку. Уже не ограниченный своей ролью подчиненного по отношению к гражданскому руководству, он подверг соглашение критике… «Из-за нашего желания закончить войну мы подписали очень плохое соглашение», — сказал он…»
В этих абзацах отражаются самые глубокие идеи Маккейна. Самое плохое происходит, когда он поддается мысли выступить с заявлением против войны, которую вела его страна. Он не мог не упомянуть об этом в своей книге. Как он делает это?
«Он (его отец. — Ф.К.) получил сообщение о том, что одну широко передаваемую пропагандистскую программу, якобы сделанную мной, проанализировали и сравнили голос с записью интервью, данного мною французскому журналисту. В обоих случаях голос был определен как один и тот же. В мучительные дни сразу после моего признания я боялся, что мой отец узнает об этом.
После моего возвращения домой он никогда не упоминал, что знал о моем признании, и хотя я рассказал ему об этом, мы никогда не обсуждали это. Только недавно я узнал, что запись, которую, как мне казалось во сне, я слышал в камере через громкоговоритель, была реальной, ее передавали за стенами тюрьмы, и мой отец был с ней знаком.
Если бы я знал, в какой момент мой отец услышал мое признание, я расстроился бы больше, чем это можно себе вообразить, и не смог бы прийти в себя так быстро, как это случилось. Однако за годы, прошедшие с тех пор, мое уважение к отцу и к себе самому стало более зрелым. Сейчас я лучше понимаю природу сильного характера.
Мой отец был человеком достаточно сильным, чтобы не судить слишком строго характер сына, который достиг своих пределов и обнаружил, что не дотягивает до стандартов идеализированных героев, которые нам внушали в детстве…»
Я его критикую не за это. Делать это было бы слишком безжалостно и бесчеловечно. Не в этом цель. Сейчас речь идет о необходимости разоблачить политику, которая не является личной, а разделяется многими, поскольку объективную правду всегда будет трудно понять.
Думал ли когда-нибудь Макклейн о Пятерке кубинских героев, боровшихся с терроризмом, заключенных в одиночные камеры — которые, по его словам, он ненавидит — вынужденных предстать перед судом Маленькой Гаваны за преступления, которых никогда не совершали, причем трое из них приговорены к одному и даже двум срокам пожизненного заключения, а двое других — к 19 и 15 годам? Знает ли он, что власти США получили информацию, которая смогла предотвратить смерть американских граждан от терроризма? Знает ли он о действиях Посады Каррилеса и Орландо Боша, ответственных за взрыв в воздухе кубинского самолета и за гибель его 73 пассажиров и членов экипажа? Почему он не говорит об этом курсантам Аннаполиса?..
Когда я посетил Вьетнам в 1973 году, куда прибыл 12 сентября, после соглашения между США и Вьетнамом, меня поместили в бывшую резиденцию французского губернатора всего Индокитая. Там меня посетил Фам Ван Донг, тогдашний премьер-министр. Он плакал, вспоминая человеческие и материальные жертвы, навязанные его стране… Оттуда я отправился на Юг, еще не полностью освобожденный, вплоть до Линии Макнамары, где стальные укрепления были взяты вьетнамскими бойцами, несмотря на бомбардировки и непрерывные воздушные атаки США.
На протяжении пути между Ханоем и Югом все мосты без исключения, видимые с воздуха, действительно были разрушены; деревни сметены с лица земли, и каждый день связки кассетных бом, бросаемые с этой целью, взрывались на рисовых полях, где трудились дети, женщины и даже старики. У каждого входа на мосты зияло множество кратеров. Тогда не существовало бомб с лазерным наведением.
Фам Ван Донг все время сопровождал меня. Мы пролетели над провинцией Нге-Ан, где родился Хо Ши Мин. В этой провинции и в провинции Ха-Тин умерли от голода в 1945 году — в последний год Второй мировой войны — два миллиона вьетнамцев. Мы приземлились в городе Донг-Хой. На провинцию, где находится этот разрушенный город, было сброшено миллион бомб. Переправились на плоту через Нхат-Ли. Посетили пункт помощи раненым в Куанг-Три. Видели множество захваченных танков М-48. Прошли по деревянным дорогам, по которым когда-то проходила Национальная трасса, разбитая бомбами. Встретились с молодыми вьетнамскими солдатами, покрывшими себя славой в битве при Куанг-Три. Спокойные, решительные, загорелые и закаленные войной, у капитана батальона легкий тик на веке. Непонятно, как они смогли выстоять под столькими бомбами. Они были достойны восхищения.
В тот же день, 15 сентября, возвращаясь другим путем, мы подобрали трех раненых детей, двое из которых были в очень тяжелом состоянии, а 14-летняя девочка была в шоке, металлический осколок попал ей в живот. Дети работали в поле, и мотыга случайно задела снаряд. Кубинские врачи, сопровождавшие делегацию, не отходили от них в течение нескольких часов и спасли им жизнь…
Я, господин Маккейн, был свидетелем подвигов бомбардировок в Северном Вьетнаме, которыми вы гордитесь.
В те же сентябрьские дни был свергнут Альенде, Правительственный дворец был атакован, и многие чилийцы подвергнуты пыткам и убиты. Переворот был задуман и организован в Вашингтоне.
К сожалению, все это произошло…
Главная проблема в настоящий момент — знать, отдает ли кандидат-республиканец Маккейн себе отчет в том, что экономический кризис в ближайшее время или прямо сейчас поразит Соединенные Штаты. Только с этой точки зрения можно будет оценивать любого кандидата, у которого есть возможность стать главой этой могущественной страны.
Международное информационное агентство ИАР опубликовало два дня назад, 12 февраля, статью за подписью Мануэля Фрейтаса — журналиста, исследователя и аналитика — под названием «Почему рецессия в США может превратиться в глобальный кризис». Чтобы аргументировать это, не требуется много свидетельств.