По мере того, как мы приближались к высоким вершинам, дорога делалась все затруднительней среди потоков лавы и шлака, вздувавшихся от кипения и просверленных подземными парами; в продолжение тысячелетий воды гнали эту лаву по склонам гор. Когда туман рассеялся, появилась местность, где царил ужас полного хаоса. Почва была вспучена, исковеркана, изрыта попеременными приступами потоков и подземного огня. На склонах горы виднелись естественные пещеры с узкими входами, закрытыми кустарником.
— Это здесь, — тихо сказал Фои.
Он указал на глубокую нору, всю изборожденную выбоинами и изрезанную корнями молочая, образовавшими на откосе нечто вроде витой лестницы. Устремив глаза вверх во избежание головокружения, мы начали спускаться гуськом, цепляясь за корни растений и выступы скал, служившие нам точками опоры.
И гора поглотила нас своей темной пастью.
Не в царство ли ночных птиц мы попали?
Испуганные нашим приходом летучие мыши, летучие собаки, галки, совы и козодои в тревоге забили крыльями по скалам.
Мы шли в глубоком мраке, вытянув вперед руки, спотыкаясь о выбоины, на каждом шагу ударяясь лбом о выпуклости свода. Большие капли стекали со сталактитов, падали на наши плечи и беспрестанно ударяли по рукам и коленям.
Это шествие во тьме продолжалось несколько часов. Внезапно Агуглу, ведший нас по этому лабиринту, обернулся в трудном месте. Блеск его глаз странно усилился.
Им была озарена вся верхняя часть его лица.
— Не грежу ли я? — спросил меня в то же время Абу-Гурун. — Посмотри на это удивительное животное у наших ног.
Это был маленький краб, панцирь которого пылал, как уголь, и который быстро прошмыгнул между камнями.
Дальше мы наткнулись на тысяченожку, влачившую в пыли свое фосфоресцирующее туловище. Испуганная шумом наших шагов, она постепенно потухла, как будто бы повернула кнопку коммутатора.
Но еще много поразительного ждало нас впереди.
Когда туннель расширился, открывая вход в пещеру громадных размеров, нам представилось изумительное зрелище. Пораженный Абу-Гурун отступил и невольно поднес руки к глазам.
Перед нами расстилались стоячие воды, которых никогда не волновало ни малейшее дыхание ветерка; они были как будто зажжены и пожираемы внутренним пожаром, пылавшим в их бездонной глубине. Их неподвижная скатерть раскинулась во всю ширину пещеры, почти касаясь обеих боковых стен; она сверкала огненными каплями и искрилась молниями, блестевшими от одного берега к другому. Сколько в природе разнообразия, многогранности и неожиданностей!
Как бесчисленны ее создания! Кто мог подозревать, что в своих таинственных недрах, в самой внутренности земли, она откроет мне с неисчерпаемой расточительностью картину, сходную с той которая открывается в глубине океана!
— Где мы? — повторял мне свои впечатления Абу-Гурун. — В какой заколдованной стране, у какого принца из «Тысячи и одной ночи»?
Сидя на берегу озера, на мелком песке из остатков раковин, мы в изумлении смотрели на развернувшуюся перед нашими глазами картину. У самого подножия скалы, как изумруды и сапфиры, кишели бесчисленные креветки; раскаленные добела мелкие червячки беспрестанно то зажигали, то тушили свой блеск.
В середине озера живое вещество, образованное из микроскопических личинок, покрывало поверхность воды какой-то студенистой массой, которая, чередуясь слоями, то блестела слабым зеленоватым светом, то отливала опаловым блеском. Между этими двумя поясами вод, как будто привешенные за нитку осьминоги и гидры двигали своими щупальцами, от каждого движения которых как будто стекали слезы из расплавленного металла[8].
Ниже начиналось царство крупных рыб. Некоторые из них, с овальным туловищем, покрытым бугорками, были похожи на полированный шар или электрическую ампулу. Другие, среди которых находились сомы с плоской головой и щуки с косым ртом, зажигали каждым движением своих плавников целый фейерверк.
Один из Агуглу положил мне на плечо свою волосатую руку и оторвал от созерцания этих красот.
— Иди за мной, — сказал он, — Каа хочет говорить с тобой.
Я пошел с ним один, мои же спутники, присоединенные к стонущей группе узников, исчезли в другом направлении.
Куда вели меня по этому запутанному подземному лабиринту?
Обширные, глубокие и высокие залы сменяли одна другую. Последняя имела подобие соборного нефа, центр которого занимало озеро. В глубине зала, глубоко в скале была высечена абсида, в которую доходил только рассеянный свет. Там, при таинственном освещении, кристаллические образования, желтые и голубые отложения, различные пласты осадков с вкрапленным в них известняком или покрытые кремнеземом, принимали блеклые оттенки редкой нежности, неуловимой, как пыльца на крыльях бабочки.
Внезапно в глубине абсиды, в зеленоватом сумеречном полусвете, моим глазам представилась картина, к которой я приближался с каждым шагом, и которая поразила и приковала мой взгляд.
Центр картины занимал патриарх. Это был сухой старик, по-видимому, обладавший еще геркулесовой силой. Редкая шерсть, изъеденная годами, обнажала голую сморщенную кожу, на которой жилы образовали то вздувавшиеся, то опускавшиеся узлы. Его руки, никогда не находившиеся в покое, бегали по груди, ощупывая ее, а за впалыми щеками с мешками, как у обезьян, он беспрестанно перекатывал какой-то таинственный плод.
За ним, в качестве почетной стражи, молча и неподвижно стояли прекрасно сложенные юноши, цвет кожи которых был различен: от белого с чуть смуглым оттенком до черного, как сажа. Среди них я узнал нубийцев с длинными носами, Монбутту, волосы которых были украшены иглами дикобраза, тиккитисов, живущих на деревьях и оливковых Гурунгуруссу, стоявших на одной ноге и вытягивавших шеи, как цапли на болоте.
В рамке этих разноплеменных людей стояла белая женщина самой чистой крови, опустив руки вдоль бедер и закрыв лицо огненной волной распущенных волос.
Волнение, охватившее меня при виде ее, сделалось еще острее, когда я заметил у ее ног, игравшим в пыли, тщедушное, но прелестное маленькое существо, туловище которого, покрытое рыжим пушком, отличалось, несмотря на этот животный признак, нежным изяществом детства. Встревоженное моим присутствием маленькое существо бросилось к матери, мило ковыляя на своих слабых ножках. Его глаза, в которых светился разум, не отрывались от моих. Они, казалось, ловили на моем лице чувства, переживаемые моей душой в эту минуту странного смущения.
Голос Каа, со свистом вылетавший из его беззубого рта, вернул меня к действительности.
— Мне сказали, что ты повелитель огня. Я приказал привести тебя ко мне, чтобы узнать твою тайну.
Огорошенный, я не знал, что ответить. Он сказал более настойчивым тоном:
— Говори, твоя жизнь зависит от твоей откровенности.
Сложив руки на груди, я искал слов, чтобы начать объяснения. Но он не дал мне подумать:
— Посмотри.
Нетерпеливыми шагами патриарх приблизился к озеру, мутные воды которого грызли нижнюю часть подземной пещеры. Там его рука тяжело опустилась на одного из чернокожих его свиты. И тот, не издав ни единого звука, с трясущимися ногами, даже не попытался оказать сопротивление. Под предательским толчком он опрокинулся в пустоту, не испустив ни одного крика.
Когда вода получила свою добычу, я увидел, как глубина озера начала постепенно озаряться светом. Он поднимался, растягивался в ширину и длину, подобно свету электрического маяка. И, наконец, засверкал ярким блеском, достигнув поверхности.
С минуту человек бился в центре этого огня. С расширенными от ужаса зрачками, он судорожно вскидывал руками, хватался ими за воду, ища точку опоры и затем мало-помалу начал погружаться, как будто схваченный и увлекаемый невидимым чудовищем.
Ни одной капли крови не всплыло на поверхности воды. Так же медленно, как появился, свет ослабел, опустился вниз и, наконец, потух в глубине.
Когда последняя зыбь, помутившая поверхность воды, сгладилась, патриарх мерным шагом вернулся к своему месту в глубине ниши.
— Теперь ты решился говорить?
— Я не повелитель огня и не могу вызвать его по своему желанию, — ответил я Каа. — Мне необходимо солнце, которое светит над землей. Разреши мне подняться на свет. Возвратясь, я принесу тебе огонь.
Немой смех растянул лицо патриарха до ушей:
— Ты, очевидно, издеваешься надо мной.
— Я тебе повторяю, без солнца, светящего вверху, я не могу ничего сделать.
Его глаза налились кровью от гнева, и он поднялся, сжав кулаки. Я погиб бы безвозвратно, если бы молодая незнакомка не положила руки на его плечо и не принудила его сесть. Она заговорила полушепотом, стараясь убедить его. Ее склонившийся к патриарху стан подчеркивал изящество фигуры. Волна расплавленного золота ее волос откинулась, и я увидел жалкое измученное лицо, черты которого когда-то были, несомненно, очаровательны, но горе, заботы и лишения совершенно изменили его. Слезы разъели веки и провели глубокие борозды на щеках.
Упрямо нахмурив лоб, патриарх слушал ее с недовольным видом. Заметив мое волнение, он, без сомнения, ошибочно истолковал его. Его руки раскрылись, как два чудовищных паука, и, сомкнув их вокруг своей жертвы, он бросил ее к моим ногам с диким хохотом:
— Хочешь ее? Она твоя, если ты мне дашь огонь!
Женщина поднялась, не испустив ни одной жалобы. Только несколько капель крови заалели на ее коленях.
Тогда произошла трагическая сцена, которая никогда не изгладится из моей памяти…
Ребенок, точно от толчка внутренней пружины, выпрямился на своих маленьких ножках, подбежал к патриарху с взъерошенной шерсткой и выпущенными когтями и вонзил в толстую часть икры Каа свои маленькие острые зубы.
Тот взвыл по-звериному. Схватив малютку за ноги, он завертел им в воздухе, как камнем в праще. Еще секунда, и старик разбил бы череп ребенка о скалу.
Но мать не дремала. Выпрямившись на дрожащих ногах, закусив губы, она приближалась, подобно разгневанной богине. Обхватив руками патриарха, она запрокинула ему голову и вперила свой взгляд в глубину его зрачков. Рука патриарха тотчас же разжалась, он оставил полузадушенного ребенка, и его большое зверское лицо склонилось на грудь.