– поклялся сам себе, что никаких несущественных чувств иметь и переживать никогда не будет. Что и как бы там ни поворачивалось – ему до пуговицы. Ничего такого, чтоб навыворот. Ничего такого, чтоб болело до такой степени… Надо жить так, что, если у тебя все отнимут, ты встряхнешься и пойдешь дальше. Он перерезал в себе жилы. Он перерезал жилы и выжил. И слава богу и работа, и деньги, и уважение, и все про все… Даже Большой театр он может принимать теперь сколько захочет, в любой дозе. Семь часов лету – разговору-то! А тут вдруг загноилось, закровилось отрезанное. Все навалилось без разбора и систематизации.
– Так знаю я его или нет? – прямо простонал он Зинаиде.
– Нет, – ответила она, поднялась и пошла. Уходила так ровненько, вроде не шла – уплывала. «Дознаюсь, – решил Ленчик, – дознаюсь».
Они сидели кружочком – все в платочках, только Маня без убора. Лидия подошла и села рядом.
– Вот, Лидочка, – сказала Маня, – это мои золотые откатчицы.
Странные лица были у женщин. Старухи, в общем-то, иначе не скажешь, и в то же время… То ли от вина-водочки, то ли от воспоминаний, то ли вообще по свойству не изученного людьми закона превращений, только при всех своих глубоких морщинах, при всей своей высохшей на пыльном ветру коже, при всем отсутствии зубов, а также косметики и притворства, были эти женщины сейчас девчонками, и это было в них главное.
– …Все бросили, а они письмо написали… – Это Маня уже совсем рассопливилась.
Ох, уж это письмо! Маня придавала ему всю жизнь мистическое значение. Разве другие не писали и ничем это не кончалось? И такая ли это доблесть – защитить не виноватую ни в чем Маню? Ведь писали откатчицы, самая что ни есть черная кость. Чем их можно было наказать больше того, что они имели? Но сколько Лидия помнила, ничего более святого, чем это письмо, Маня в своей жизни не представляла.
– …Я тебе скажу, – говорила Маня. – Это в жизни самое главное. Кто к тебе придет, когда у тебя сгорит дом… Кто придет, тот у тебя и есть… Ничего лучше этой проверки на свете нет.
– Я подожгу свой дом, – сказала Лидия.
– Господь с вами, Лидочка, – заохали женщины. – Господь с вами!
– Подожги, – сказала Маня.
– А кто был у Зинки первый муж? – прокричал Ленчик и сел рядом. – Я его знаю?
– Ой! – выдохнули женщины.
А Ленчик буравил Маню глазами. Очень он был похож на Сергея, когда тот домогался у своей Мадам, на какие такие деньги купила она себе аметистовый гарнитурчик. Спрашивал и буравил взором.
– Он что? – приставал Ленчик. – Местный или приезжий?
– Приезжий, – ответила Маня.
И тут возник Москаленко. Он давно терся невдалеке, «искал мизансцену», при которой его вмешательство было бы не просто оправданно, а, так сказать, предопределено. Он увидел, как чуть нахмурилась Маня, а племянница ее вообще глазами захлопала, увидел и понял: тот самый момент. Надо войти…
– А давайте, – сказал он весело и прежде всего Ленчику, – сделаем Марии Григорьевне приятное. Давайте ей споем.
Он профессионально приподнял руки, готовый принять звуки в пальцы, готовый вести песню, и Маня тряхнула головой, покраснела и тонко вскрикнула:
– Ехали казаки…
Парень в строительной куртке прилаживал к Мани-ной трубе ракетницу. Вытянув шею, смотрел на это Егоров, почувствовав пожарную угрозу. Иван Митрофанович пил с Сергеем на брудершафт, они уже обменялись адресами и идеями: Сергей объяснил, как лучше клеить пленку, а Иван Митрофанович – как «с умом» вялить океанскую рыбу, которой в магазине навалом. Женя пошла в дом выпить аллохол, посмотрела на спящую Дуську, неожиданно для самой себя оправила на ней тоненькое одеяло и решила: если Маня переедет к Лидии, то необходимость в очерке о ней отпадет. Маня интересна тут, в своем мире.
Зинаида пришла к себе домой, легла на покатый сундук. Какая-то беспокоящая мысль появлялась, исчезала, будоражила. «Да ну ее!» – в сердцах сказала она себе. И тогда мысль, остановившись, закаменела. «Жизнь прошла» – вот какая была эта закаменевшая мысль.
И тогда она услышала выстрелы, вскочила, выбежала на крыльцо и засмеялась. Это был Манин салют. «Ура! – кричала улица. – Ура!»
Ночевала Лидия опять у Зинаиды. Лежала без сна в выгородке, думала. Все бежишь, бежишь куда-то, все чего-то добиваешься, цели какие-то ставишь, а оказывается, уходит жизнь. Маня, провожая ее к Зинаиде, сказала: «Ты только меня не жалей. У меня все в порядке. А самое главное – я тебя вырастила, образование тебе дала». Она много раз вчера обращалась к этому Лидиному образованию. Даже тост за него поднимала, не за племянницу – за образование, за кандидата наук. Письмо откатчиц и ее степень – вехи Маниной жизни. Так получилось. Идиотство ведь, если подумать. Письмо вообще не стоило разговора. Лидия видела, как смущались женщины, что Маня цитирует его. «Господь с тобой, Маня! Когда это было!» – «В том-то и дело – когда! – восклицала Маня. – Я от брата родного отказалась!» – «Да вон же он сидит, – кричали женщины, – смотри, какой представительный мужчина вышел». – «Ты пойми, – говорила Маня Лидии, – сели и написали, а я им чужая была». Смутила она вконец своих гостей, откатчицы не знали, куда деваться, пока не вмешалась Женя.
– Да перестань, наконец! – закричала она на Маню. – А сама ты не выручала людей? Всю жизнь ходатай по чужим бедам. А кто-нибудь это помнит?
Стали вспоминать, кому Маня помогала. Загалдели, заохали и не заметили, как Маня встала и ушла. Нашла ее Лидия за домом, сидела Маня на перевернутом вед-ре и плакала. Лидия обняла ее.
– Я тебе завидую, – сказала она.
А сейчас, лежа в выгородке, Лидия поняла: врала она Мане. Не завидует она ей, а наоборот – не приведи бог ей так. Чтоб биться, биться всю жизнь, а потом какой-нибудь кретин вручит тебе на финише лежалую грамоту и скажет глупые слова. Но разве это – итог? А что? Квартиры нормальной нет. Пенсия не ахти. Вещи на ладан дышат… И нет рядом никого близкого. Разве эта орава в счет? А подруга Зинаида? О чем она с ней будет говорить вечерами? Манина жизнь и ее.
Будут обмениваться опытом? Сегодня ночью все представлялось Лидии в черном свете. А главное, мысли выстраивались так, что Маня с ней в Москву не поедет. Почему-то это казалось очевидным. И не могла Лидия понять, легче ей от этого или тяжелей.
На этот раз она сразу услышала голоса за домом. Разговаривали Ленчик и Сергей.
– …на почтовом ящике, – сказал Сергей. – Делаем одну фигню…
– Ясно, – засмеялся Ленчик. – Ты какой кончал?
– Электротехнический. А вы что делаете в своей Якутии?
– Моей! – гоготнул Ленчик. – Дома строю… Я ж строитель… А батя твой как выглядит?
– Он молоток. Крепкий.
– Он у тебя в Москве бывает?
– Каждый год.
– Может, когда свидимся… Я в Москве часто бываю…
Они замолчали. Лидия остро почувствовала – им не о чем говорить, сейчас они покурят и разойдутся и, очень может быть, больше никогда и не повстречаются.
– Так ты тут школу кончал? – спросил Ленчик.
– Да нет же! – почему-то обиженно ответил Сергей. – Меня ведь батя сразу после войны к себе забрал. Я с ним рос…
– А! – вздохнул Ленчик. – Значит, про местные дела ты ничего не знаешь… А я хотел спросить…
– Про что?
– Про нашу хозяйку…
– Не в курсе, – ответил Сергей. – Это надо у Лиды… А что у вас там можно купить? Какой товар?
– Все есть, – сказал Ленчик. – Я могу все. И сам, и через супругу. Можешь сформулировать, что тебе надо.
Лидия представила, как радостно напрягся Сергей: такая удача – родственник из Якутии и все может.
– Японские вещи можно?
– Можно! – засмеялся Ленчик.
Лидия услышала в этом смехе полное понимание Сергеевых запросов. «Родственные души», – подумала она. Подумала с презрением, и осознала это презрение, и смутилась его. За что напустилась? Она все время ловила себя на том, что мысли и чувства овладевают ею какие-то крайние, предельные. Те, что уже на стыке, и не поймешь, добрые они или злые. Это всегда в ней от общения с Маней, всегда у нее от тетки аллергия – проявляется черт знает что в душе. Зачем она собрала столько людей и наверняка влезла в долги? Зачем вывесила флаг? Зачем вызвала Ленчика? Зачем пригласила этого церковного хориста? Что за балаган? А фейерверк? Она, Лидия, видела, как вручала Маня этому парню в форме строительного отряда деньги. Было уже темно, и парень пошел к лампочке посмотреть, сколько ему дала Маня. А Маня ждала, пока он разглядывал на свет бумажку.
Лидия встала. Гипнотическая кровать сегодня не действовала, она ощупью вышла из дома. Пошла в садик, постояла под каким-то деревом, послушала, как в соседском сарае трется о стенку свинья. Свинья, судя по звуку, была большая, откормленная, терлась она тяжело, терлась и всхлипывала, и было в этом всхлипывании что-то человеческое. «У нее тоже все идет к концу», – подумала Лидия. У ног мяукнула кошка. Глаза ее светились в темноте, и было в них тоже что-то человеческое. Она даже головой по-дружески боднула Лидины ноги, будто сказала: «Я тебя слышу и понимаю. Ты сейчас думала про свинью». – «Я нехорошо думала», – ответила Лидия кошке. «Ты думала как человек. Вы все такие». Кошка ушла, а Лидия засмеялась. Вот она уже с кошками разговаривает, до чего дошла. А ведь почти не пила, боится она пить, такая потом тоска наваливается, что впору в петлю. Какой это идиот выдумал, что вино для веселья? Сто лет она не видела веселых пьяных – только злых, плачущих, агрессивных, грубых. «Бойся пьяных» – чуть ли не первая заповедь, которую она внушала дочке. Лидия пошла назад, забыв о свинье, кошке, обо всем. Мысль сконцентрировалась на дочери. Что она делала сегодня? Вернулась ли вовремя? Могла воспользоваться ее отсутствием и куда-нибудь завеяться. А Лева мог проявить бесхарактерность, чисто мужское равнодушие! Надо ехать, ехать… Она подошла к дому и решила посмотреть, сидят ли в палисаднике Сергей и Ленчик. Надо прогнать их спать, чтоб успеть завтра к поезду пораньше, а то ведь не добудишься… В палисаднике разговаривали. Что-то заставило ее остановиться. Не слова – она их еще не разобрала – другое…