– Мне все равно, – говорил Ленчик, и голос у него был молодой и звенящий. – Какое мне дело до того, что было? Ну было… Ну пусть… Никто не виноват… А мы начнем сначала… Да, может, это первый раз в жизни я сам принимаю решение и могу его исполнить… Кто мне что скажет? Построим домик и будем жить… Жена… Ну что жена? Объясню. Есть у нее один друг-якут… Давно есть, а я, так сказать, ничего не знаю. Это не драма. Драма, если ты не согласишься… Ну хочешь? Хочешь, я сюда вернусь… Остобрыдла мне эта Якутия. Домой вот сюда приехал и понял, что остобрыдла… Ну, по всей нашей жизни прошли танки, на старости лет можем мы как люди? Не отстану я от тебя, не отстану… Ну бей меня, бей, дурака! Ну что хочешь со мной делай, что хочешь…
Тихо вошла в дом Лидия, остановилась в коридорчике. Спал Сергей, похрапывая и причмокивая. «Там, в выгородке, – подумала Лидия, – я буду все слышать». Она вошла в кухню и легла на Зинаидин сундук. Он был совершенно не приспособлен, чтоб на нем спали. Он жестко горбился под боком, заставляя принимать какие-то неудобные позы. Лидия откатилась к стене и в этом покатом месте вдруг почувствовала себя уютно. «Сон в треугольнике, – подумала она. – Ну и дядька. На ходу подметки рвет. Ну что ты скажешь на это, Маня? В сущности ведь, твоих рук дело… "Есть друг-якут…"»
Это почему-то зацепилось намертво. Стало обидно за Ленчика, возненавиделась никогда не виданная дядькина жена. Но ведь она давно поняла: в такого рода отношениях никогда нельзя разобраться сразу, а скорее всего, и вообще никогда нельзя, а уж тем более кого-то там ненавидеть… И с какими мерками можно подходить к жизни дядьки, если все изначально в ней было не так… Не так, не так… И разве только у него? Вспомнилась завкафедрой, сосуществование с которой было противоестественным не у нее одной – у целого коллектива. Вся классическая литература могла идти против завкафедрой свидетелем, господи, все ею были распяты – и Достоевский, и Фет, и Писарев, а уж те, что были позже, – слов нет. Но почти уже бессмертная здоровущая бабища выстраивала живых сотрудников и мертвых писателей по одному ей известному ранжиру. «Так нам и надо! – вскрикивала временами Лидия. – Раз терпим». Но ведь у них на кафедре все сплошь женщины, то кормящие, то разводящиеся, то защищающиеся, то соискающие, то конкурсирующие, то бюллетенящие. До больших ли им сражений, когда маленьких невпроворот? Так им и надо! Но ведь дядька – мужчина… Зачем же он так? Зачем же он терпит этого друга-якута? Чего не гаркнет во все горло? Чего? Так и уснула в треугольнике с обидой на весь мужской покорный пол, у которого храбрости и силы только на украдку, на мелкое воровство. Жулье!
Проснулась она неожиданно и сразу на этом же слове – жулье. К чему оно было? Было совсем светло, и птицы надрывались в упоении. Лидия встала и тихо вышла в комнату. Сергей спал, сбросив на пол одеяло. Постель Ленчика так и стояла неразобранной. Заглянула в выгородку – никого там. Вышла на улицу – птицы просто закатывались от своей птичьей радости. Был у них какой-то праздник, может, Первое мая, а может, Новый год… В палисаднике никого не было. Лидия постучала носиком умывальника, провела щеткой по волосам и задумалась, что делать дальше: идти ли к Мане или прежде разбудить Сергея? Она вернулась в комнату и испугалась: брат плакал во сне. Плакал как ребенок, но не ребенок вообще, а как он сам, когда был маленьким. Тогда мама бежала к нему, на ходу вытирая голые тонкие руки, лицо и особенно глаза у нее были отрешенные, чужие и слепые для всех. У маленькой Лиды тогда замирало сердце от страха, что с маленьким Сережей может что-то случиться. Случилось с мамой… И после этого она, казалось, навсегда забыла, как он тогда плакал. И ни разу ничей детский плач не вызывал в ее памяти образ мамы, вытирающей руки. А сейчас вдруг вспомнила и даже обернулась, будто ожидая, что из соседней комнаты прибежит та, которой не было уже почти сорок лет.
«Надо сходить к ней на кладбище, – подумала Лидия. – Вот прямо сейчас и пойду. Пока утро. Пока не жарко и пока все спят».
Она выбежала на улицу и пошла быстро-быстро, будто боясь, что сейчас ее остановят. А на самом деле просто кончилась временная амнезия, и было ощущение, что вчера прошли похороны, а сегодня она бежит на кладбище с невообразимой надеждой найти там живую и здоровую маму, которая пошла на кладбище нарвать травы козе и там задержалась. Поди ж ты, какая чушь, подумала своим высшим образованием Лидия, но здравые мысли тут же распались, как прах, а могучая иррациональность влекла ее властно и по-хозяйски. Уже за городом, на пустой каменистой дороге, что отправляла людей туда, она увидела столь же стремительно мчащуюся фигуру в черном. «Господи, что это?» – подумала Лидия. И подумала именно – что это, а не кто. На секунду иррациональность настолько взяла верх, что в этом черном бегущем Нечто усмотрелся некий знак, и стало жутко, и пришла даже странная мысль, что если с ней случится что-то плохое, то уже не так страшно, дочка большая, в институте, вот-вот замуж выйдет… И она смело посмотрела на черное бегущее и захохотала. Это была Женя Семенова. В черном трико она бежала трусцой, короткими толчками выдыхала из себя воздух и высоко подкидывала колени. Принять Женю за знак, за нечто таинственное и потустороннее можно было только спьяну или сдуру. Женя притормозила рядом.
– Ты не бегаешь? – спросила она. – Я каждое утро. Здесь очень плохой воздух. Я никогда так не потею и не задыхаюсь.
– А я на кладбище, – ответила Лидия. – К маме.
– Черт! – воскликнула Женя. – Мне не пришло это в голову. Я иду с тобой. Моя-то ведь тоже здесь.
Она сняла косынку и, раздвинув молнию на блузе, вытерла ею под мышками и под грудью. Очень остро запахло потом, Лидия инстинктивно отвернула голову.
– Вонища! – сказала Женя. – Я, пожалуй, совсем разденусь. Пусть меня ветерком и солнышком посушит.
И она действительно разделась, осталась в лифчике, трусах и кедах, и так пошла, время от времени поднимая вверх руки.
– Я скажу тебе так, – начала она. – Тетка у тебя сумасшедшая. Я тут выяснила. Она ни с кем из начальства не ладила. Все действовала по законам партизанской войны. Ну, знаешь, есть такой тип людей, которые всех меряют по принципу: можно идти с ним в разведку или нет. Так вот по Маниной логике – теперь уже не с кем ходить в разведку. А люди – они обижаются. Никто не хочет быть святым, не любит, чтоб его вот так, запросто объявляли… Кем-то там… Ну, Иван Митрофанович просто кретин, но через его кретинизм пробилось бы почтение к Мане, будь оно в городе. Такие люди ничего сами не вырабатывают, но они прекрасные проводники мнения. Маня тут свое положение завалила. И в этом вы, родичи, тоже виноваты. Ты что, не видела, что она катится вниз? Ты что, не знала, что она из исполкома вывалилась в загс на старшего куда пошлют? И потом – ее жилье. Что, вы не могли ей с Сергеем объяснить, что квартиру надо получать? Не ждать, когда дадут, а рвать зубами. Все ведь так поступают, давно уже такая жизнь, когда голый идеализм и голая вера просто раздражают.
О голом идеализме говорила голая женщина. Голая женщина в голубеньких шелковых трусиках из Парижа осуждала образ жизни Мани. То краткое время истины, когда Лидия увидела взрослого брата, плачущего, как ребенок, и маму, бегущую спасать сына, кончилось, и пришло то искаженное время, в котором она пребывала последние сутки, время смещений, нелепиц и парадоксов.
– Надо было следить за ней, – продолжала Женя. – Раз у нее нет образования, раз ее работа суть оплачиваемая общественная, то надо же жить в конкретном времени, а не поперек его… Потом, прости, но ее одежда, она меня просто потрясла. Так уже давно не живут. Почему у нее нет двух, трех костюмов? Я посмотрела ее шифоньер… Это ужас! Ты видела ее белье? Она ходит в мужских сатиновых трусах. А обувь? Уцененная обувь из детского магазина. Но зато она на свои деньги купила в школу оборудование для химического кабинета. Я просто вижу, как над ней смеется директор школы. Над такими людьми и надо смеяться, потому что из всех возможных путей они выбирают глупейший! Видите ли, ей надоело бороться с этим директором и объяснять ему значение пробирок и реактивов. Ну не можешь объяснить – употреби власть. Нет власти – найди хитрость. Тысячи вариантов, кроме глупейшего… Возьмите мои жалкие деньги. Взял ведь, взял!
– Оденься, – сказала Лидия, – мы подходим.
– Это, конечно, предрассудок, но я оденусь, – ответила Женя. – Ты знаешь, в церковь полагается входить в платке. Я раньше не знала, а теперь всегда надеваю…
– При твоих-то передовых взглядах – и такое следование ритуалу.
– Это другое дело, – засмеялась Женя. – Другое. Все, что не пересекается с реальной жизнью, может быть каким угодно. А то, что кормит, поит и одевает, должно соответствовать правилам игры сегодня. Знаешь, это марксизм!
– Ого! – засмеялась Лидия. – Он-то при чем?
– А при том, – тоже засмеялась Женя, – чтоб поразить тебя окончательно. Ты ведь будешь думать, а вдруг это действительно сказано у Маркса? Ты ведь из начетчиков по части философии? Тебя ведь сбить легко?
– Тебя трудно, – обиженно сказала Лидия.
– Не-воз-мож-но! – отчеканила Женя. – Не для того я в пятнадцать лет начала с откатки.
Они вошли в кладбищенскую ограду и остановились.
– Тебе куда? – спросила Лидия.
– Подожди. Дай подумать! – Женя сосредоточенно оглядывала кладбище. которое было похоже на все Другие кладбища, даже кладбища больших городов.
Такие же массивные литые ограды, и мраморные па-мятники, и серые пирамидки со звездочками наверху, и каменные кресты, и кресты деревянные, и плиты, и холмики, и тишина, и покой… Похоже, стирание граней между городом и деревней на уровне кладбищ уже совершилось.
Лидия махнула Жене рукой и пошла к могиле мамы, которая была совсем недалеко от ограды, стоило пройти немного вперед и чуть-чуть налево. А Женя как-то вслепую пошла направо, и лицо у нее было несколько растерянным.
Могилка мамы была по бокам обложена свежим дерном. Маленький памятник изображал некую фигуру, которая при определенном ракурсе могла казаться и обычным крестом, но крестом все-таки не была. Этот памятник Маня поставила сестре уже после войны, после того как отец забрал Сергея. Она тогда как раз собиралась открывать библиотеку. Маня, правда, возмутилась, что памятник при определенном повороте напоминае