— Ух ты… — выдохнул Славка. — Откуда?
Так и есть. Цветок, цветок она чуяла. Снежник из горного поселка. Я тогда по всем карманам такие рассовал, от их запаха проходила злость и становилось спокойно… Никому про свою причуду, естественно, не говорил, вот еще. Мне только славы ботаника по-новой не хватает. А теперь вот придется.
Девчонка тем временем с почти счастливой улыбкой прижала цветок лицу и скорчилась в позе зародыша. Ну… ну и ладно. Чего уж тут. Пусть. Хоть так…
— Ты что, еще тогда их сорвал?
— Ну да.
— И он до сих пор не высох…
— Он медленно вянет. Это… ну… вместо дезодоранта, короче, — вот и чего я оправдываюсь? Ну ношу я в кармане цветочек? Кому какое дело?
— Практичный ты наш.
— Какой есть.
Настроение опять нырнуло вниз. Хотя, казалось, куда уж…
— Пахнет как… — Славка зажмурился. А я отвернулся. И мы оба пропустили тот момент, когда наш найденыш снова зашевелилась.
Я открыл глаза в последний момент. Она уже нависла надо мной, опухшие губы раскрывались, приоткрывая белые, острые, ровные зубы с проступающими клыками… и глаза! Она открыла глаза! Желтые, горящие. С вертикальными зрачками…
Вскрикнул или нет — не помню.
Она дохнула. Багрово-синее, тусклое пламя на долю секунды вскипело на разбитых губах и рванулось на меня. Казалось, прожгло насквозь. Наверное, я все-таки вскрикнул. Больно было…
Очень. Очень…
Приходить в себя второй раз в той же КПЗ было ничуть не лучше, чем в первый. Даже хуже. На этот раз болел не только бок — болело все тело, сильно жгло в груди, где бронхи, и во рту. Кости ломило невероятно, будто внутри каждой катался колючий шар… и не шевельнешься. Тело как чужое.
— Славка? — даже повернуть голову было трудно. — Славка?
— Здесь… — прошелестело рядом.
— Где эта?
— Тоже тут… без сознания она…
— Ты отползти можешь?
Невеселый смешок.
— Нет. Да и поздно уже.
— Тебя тоже?
— Да. Не шевельнуться.
— И жжет.
— Ага. Сначала несильно, а теперь совсем. И руки отнялись.
Молчание.
— Ну что, кажется, до разъяснений, кто из нас маг, мы не доживем?
— Похоже… никогда не думал, что это будет так. В чужом мире, в подвале у бандитов. От зубов девчонки с кошачьими глазами. Интересно, кто она?
— Теперь-то какая разница?
— Так просто. Макс… ты не злишься?
— За девчонку? — я подумал. — Нет. Все равно нарвались бы. Только теперь не узнаем ни про Янку, ни про Ирину Архиповну.
— Ты недооцениваешь Ирину Архиповну. Они выберутся. Макс, давно спросить хотел… — послышалось после паузы, — а почему ты притворяешься?
— В смысле?
— Говоришь, как быдловатый «патсан». А когда забываешь, переходишь на нормальный язык. Почему?
— Тебе зачем?
— Так… не хочу молчать. Страшновато…
Он так это сказал… Искренне, по-настоящему… И я решил не отмалчиваться. И правда, теперь-то какая разница?
— Привык притворяться, чтоб сходить за своего. Прилипло. Раньше был ботан-ботаном. Мама даже сплавила в лицей для продвинутых.
— В лицей?
— Угу. Только не знаю, с чего она решила, что лицей — это для умных. Может, где-то так и есть… или было. А сейчас лицей для богатых. Я там был, как прыщ на носу модели. Шмотки из хенда, игрушки из ларька на рынке, про компьютер только слышал — и при всем при том в классе, где сплошь крутизна. Лупить меня перестали только когда я домашку додумался продавать ленивым богатеньким сыночкам.
— Продавать?
— Именно! Даром отдавал — презирали, продавать додумался — зауважали… Так и повелось.
Я смотрел в заросший паутиной потолок. Кружится, гад. И глаза ломит. И вообще. Нет, и правда лучше не молчать…
— Слав, а что у тебя со спиной?
Он вздохнул.
— Перелом. Мы с папой ехали в машине, ему стало плохо за рулем. Вылетели на встречку, а там джип. Он так и не вышел из комы.
— А ты давно?…
— Третий год. Две операции. Обещали, что после реабилитации я смогу ходить, я потому и костыли к коляске прикрепил.
— Сейчас Эркки ее, наверное, присвоил.
— Наверное. Но лиска с норовом, так просто он ее не получит.
— Э-э… ты о чем?
— Да коляска моя… я на нее сам заработал, сам выбирал, заказывал. А она с характером получилась. Знаешь, как машины бывают?
— Нет, у нас машины не было.
— Ну иногда у машин бывает характер. Какая-то не заводится, пока ей ласковое слово не скажешь, какая-то тормозит раньше, чем педаль прижмешь. Вот и Лиска такая. Поэтому мы ей и имя такое дали. Она и правда как лиса. Красивая и хитрая. Эркки с ней намучается.
— А я думал, вам их так дают… от государства.
— Я не инвалид, чтоб мне государство транспорт покупало! — фыркнул Славка. — Раз на подачку согласишься, два — и привыкнешь. Я не хочу… не хотел так.
— Понял, — слово «не хотел» мне не понравилось. — Слав, а как ты заработал?
— В интернете… Когда не тренировался, я только там и сидел. И работал, и так. Боль глушил. Мы с парнями организовали что-то вроде общества добрых дел. Машка идею подала, она самая старшая из нашей группы, спинальница со стажем. Говорила, что даже когда котенка в хорошие руки пристраиваешь, уже легче становится. А мы разное делали. Собирали пожертвования, пристраивали котят, за детьми присматривали, объявления вешали… многое, словом. Сейчас они, наверное, вместе с мамой меня ищут.
— Понятно…
— А ты? Тебя кто ищет?
— Меня? Никто. У меня нет никого.
— Совсем?
— Все равно что совсем…
Мои поженились рано, студентами еще. Мама еще гордилась, что никого не послушали, поженились по любви. Может, и по любви, только когда наметился я, папашка быстро втолковал женушке, что одной любовью сыт не будешь, и смылся. Сначала вроде как на заработки подался, приезжал потом, деньги несколько раз присылал. Потом с концами. Через три года письмо прислал: полюбил другую, ты свободна. Любить мой папашка умел — новая жена была хоть и старше муженька, и внешностью напоминала ухоженного хомяка, зато к ней прилагались налаженный бизнес, дома и счет в забугорном банке. Не сравнить с училкой из хрущевки.
По-настоящему я папашку увидел раз в жизни — когда через два года после маминой смерти умер дед, который меня приютил, его отец. Тогда они и приехали, папашка и его новая семья. Холеные, на шикарном «опеле», вальяжные такие… Наследственные вопросы он решать приехал. Квартиру-то дедову продать можно было. Меня увидел — не узнал, само собой. А вот жена его живо узнала, мол, что это у мальчика лицо так похоже на морду дорогого супруга? Ах не знаешь? Врун! Бабник! Мерзавец! Такой скандал закатила. Папашка сразу такую бурную деятельность развил! Я и опомниться не успел, как выяснилось, что в квартире деда я не прописан и вообще опека его надо мной не действительна, оформлена с нарушениями какими-то, и место мое в детдоме, потому как отцовства своего папашка не признает. Мол, они потому и развелись, что жена ему изменяла, мало ли чей я там… Кому он сколько сунул, до сих пор не знаю, но кроме хрущевки в Мытищах у меня ничего и нет. Да и ту чуть не отобрали, когда из детдома вышел.
— И ты один живешь?
— Почти. — про тетку, которая возжелала московской прописки и вселилась в мою хрущевку вместе с мужем и детьми, я сейчас объяснять не буду. Нефиг сознаваться в собственном идиотизме. Размяк тогда, поверил, что нужен кому-то…
— Не повезло тебе. Понятно теперь…
— Что понятно?
— Почему ты такой… ощетиненный. Даже на пенсионерках бизнес делаешь.
— А почему нет, собственно? Я никого не обворовываю, не граблю, по голове не луплю.
— Только обманываешь.
— И что? Каждый человек выживает, как может.
— Только то, что выживает, иногда уже и человеком не назовешь.
— Слушай, правильный ты наш! Объясни мне, почему я должен кого-то жалеть? Почему, а? Мать вечно гробилась в своей школе, даже на выходных таскалась посещать чьих-то родителей чьих-то детей. Вечно присматривала по-дружески за детьми подруг — кое-кто у нас по полгода жил! Хоть одна подруга хоть раз меня в детдоме навестила?! Когда моя бабка с отцовской стороны чуть не загнулась от перитонита, кто ей кровь сдавал, редкую, четвертой группы? Мама моя! А бабка потом, после маминой смерти, подсказала отцу, как меня в детдом сплавить…
На словах все так правильно выглядело! Все такие хорошие и правильные» Один я гад получаюсь, да?
— Я же говорю: тебе не повезло. Только знаешь… Эркки тоже, наверное, считает, что он во всем прав и ни в чем перед нами не виноват.
— Еще раз сравнишь меня с этой сволочью…
— И что?
А правда — что? Мне невольно стало смешно. Нашли о чем спорить два доходяги, которые не в состоянии голову повернуть.
— Ладно, проехали.
Он не ответил.
— Слав… Черт… больно как… Слав… ты чего молчишь?
— Макс… — после паузы послышался очень удивленный голос. — Макс… у меня, по-моему, чешуя на руках растет…
Глава 8
— Что?! Какая еще че… — я осекся.
Хотя чего тут удивляться… Меня уже давно кроме боли мучило странное двоение в глазах и на редкость отвратное ощущение, что камеру качает, а я сам становлюсь то меньше, то больше… Бредово звучит, но это и правда казалось удивительно противным — что потолок то резко надвигается (так, что я могу различить дохлого паука на пятне плесени) то снова уносится куда-то в высоту. Больше-меньше-дальше-ближе… гадость. Бред, глюк…
А Славка-то послабей меня по здоровью.
Удивительно, что его только сейчас «накрыло».
— Глаза прикрой, — посоветовал я. — Легче будет…
— При чем тут… Макс, я серьезно. У меня на руке чешуя.
Я попробовал повернуть голову. Зря попробовал. Камера качнулась особенно противно. К горлу подкатила тошнота. И застрявшая в груди боль стала растекаться по телу, скручивая судорогой мышцы…
Черт-черт-черт. Я хватанул губами воздух. Был бы я один — хоть поорать мог бы. Или если бы Славка расклеился. Но он, видно, за эти пару лет к боли привык. И орать при нем… Отвлечься надо. Отвлечься. О чем он там говорит? А, чешуя… на руке.