Во время разговора об учителях я спросила ее: «А что делать, если у них неправильное мнение?» И она сказала, что все равно лучше, если у них есть мнение, и что у класса тогда появляется возможность подумать. И попытаться понять, в чем ошибка.
Какие вопросы вы ей задавали?
Я спросила ее о том, как она относится к детям. Она ответила, что детство — это такое время, когда оживает твой ум, и что дети способны понимать разные предметы и обдумывать их. Думаю, это было связано с темой нашего разговора о том, что хорошо, когда учителя высказывают собственные мнения, так как дети в таком случае получают возможность обсудить их.
Помните ли вы другие части вашего разговора и то, насколько участвовал в нем Гарри?
Гарри присутствовал при нашей беседе, однако говорил немного. Мы также разговаривали о Гимне, и я рассказала ей, что думаю об этой вещи, a она, кажется, спросила, поняла ли я, о чем эта книга.
Преодолели ли вы собственное волнение?
Почти сразу, потому что она отнеслась ко мне настолько тепло, дружелюбно и приветливо. Разговаривая, она смотрела на меня, ей было интересно, она улыбалась. Она прислушивалась к моим словам и реагировала на них.
В основном у меня сложилось следующее мнение о ней: это человек очень дружелюбный и мудрый, потому что у нас с ней состоялся очень интеллектуальный разговор — с моей тогдашней точки зрения — о школе, книгах и Гимне. Кажется, она спрашивала меня еще о том, какие другие книги я читала, и мы поговорили немного о том, какую другую ее книгу я должна прочитать потом.
И как вы себя ощущали, выйдя от нее?
Помню, как мы переходили через улицу, и я взахлеб рассказывала Гарри о том, что она говорила. Мне было очень интересно у нее, и я была в восхищении.
Каким образом состоялась ваша следующая встреча?
Я собиралась вновь погостить у Гарри и хотела еще раз встретиться с ней. Тогда мне было четырнадцать лет[355]. Эта встреча получилась несколько неудачной, потому что у меня была хорошая подруга, которая также захотела встретиться с ней; она в это время также находилась в Нью-Йорке, так что мы пошли вместе. Разговор в известном смысле получился неловким. Я не поняла вовремя, что моя подруга не так симпатизирует объективизму, как это мне казалось, поэтому разговор у нас вышел не столь сердечным, как в первый раз.
Мисс Рэнд вспомнила вас?
Да, и на сей раз она была еще теплее, чем в первый раз, что-то вроде «привет старому другу».
Она переменилась?
Она показалась чуть более хрупкой, однако отнеслась к нам с теплом. Я рассказала ей о той реакции, которую вызвали у меня Мы живые, и спросила ее: «Неужели Россия действительно была такой, как она описала». И она ответила: «Да». Я сказала, что понять не могу, как люди могут поступать таким образом по отношению друг к другу. Возможно, она попыталась что-то объяснить мне по этому поводу, однако не уверена в том, что я сумела в том возрасте понять ее.
О чем вы говорили?
Тогда я еще не читала Атланта, но уже прочла Источник и Мы живые, и мы разговаривали об этих книгах. Но главной темой стал разговор о моей подруге, которая очень интересовалась иудаизмом, но скорее в плане культурном, чем религиозном, в плане необходимости принадлежать к какой-то группе, знать собственные корни… Моя подруга активно защищала эту позицию. Мисс Рэнд объясняла ей, что стремление принадлежать к группе является проявлением коллективизма. Она сказала, что одно дело радоваться общему делу, и другое — хотеть быть с остальными, не соучаствовать в общем деле, но принадлежать к какой-нибудь группе.
Мы были еще подростками, и она вела себя очень по-дружески, однако она как бы исправляла эту точку зрения, объясняла ее ошибочность, и я была чуть встревожена тем, что разговор принял такой оборот, но не знала, как приглушить степень возможного конфликта. Мисс Рэнд говорила о том, что наличие подобной потребности свидетельствует об отсутствии духовной независимости, и еще о том, что нельзя судить людей по их групповой принадлежности, по еврейскому происхождению или по тому, чем занимались их родители. Все это ничуть не свидетельствует о том, кто ты есть и что делаешь. То есть разговор был очень вразумляющим и закрепляющим уроки Источника, но на персональном уровне.
Беседа прошла в обстановке уютной, но все-таки оказалась не столь непринужденной, как первая, из-за этого обстоятельства.
Джим Смит
Джим Смит был знакомым Айн Рэнд в 1970-х и начале 1980-х годов. Прежде ему принадлежал джаз-клуб в Нью-Йорке; он является мужем Кэтрин Эйкхофф (ее интервью см. выше).
Дата интервью: 30 ноября 1999 года.
Скотт Макконнелл:Как вы познакомились с Айн Рэнд и Фрэнком О’Коннором?
Джим Смит: Впервые их обоих я увидел на вечеринке, которую Алан Гринспен устроил в честь нас с Кэтрин, когда весной 1973 года мы вернулись из свадебного путешествия. Кэтрин была давно с ними знакома. Айн на приеме сидела рядом со мной. Они подарили нам набор чайных ложечек с нашим узором… очень симпатичный, мы его по-прежнему храним.
Мне было лестно сидеть рядом с ней. Мы успели о многом поговорить. Из всего разговора мне запомнилась только его часть, связанная с прочитанной мною тогда недавно книгой Сплотимся вокруг флага, ребята! Макса Шульмана[356], посвященная консервативному течению внутри республиканской партии. Автор ее занимал позицию, во многом схожую с позицией Айн и ее объективизмом, так что я сказал ей, что он, похоже, использует некоторые идеи объективизма. Я думал, что ей будет приятно. Я ошибся.
Что она сказала?
Она в общем-то не столько была недовольна тем, что он сделал это, сколько считала, что нехорошо говорить автору, что кто-то использует часть его идей, тем более что я не заметил, использовал ли он их, сославшись на ее работы или нет. И тут я сказал себе: «Ах и ох, наконец я встретил эту женщину, которой восхищался, и при первой же возможности обидел». Однако она заметила мое смятение и огорчение и немедленно пояснила, что не обвиняет меня в непочтительности или в чем-то еще. Она поняла, что свой проступок я совершил по неведению, не осознавая тех следствий, которые из него проистекают.
Впоследствии мне довелось узнать, что Айн все принимает за чистую монету и считает, что люди знают, о чем говорят, иначе помалкивали бы, и потому реагирует соответствующим образом.
Какие впечатления остались у вас от Фрэнка О’Коннора?
Увы, я видел Фрэнка, но так и не познакомился с ним.
Фрэнк как будто не испытывал никаких проблем от того, что для многих именно Айн была причиной, собиравшей в их доме людей. Он был мужем королевы, ее консортом. Он принимал как данность тот факт, что люди более интересовались мнением Айн, чем его мнением, что, на мой взгляд, было вполне справедливо.
Какой была мисс Рэнд в личном общении?
Мне с ней было легко. Никакого грубого нажима, никаких требований «строго следовать линии партии». Ничего подобного от Айн я не ждал. Я наслаждался общением с ней. Я был рад тому, что мы хорошо ладим, ибо в этом отношении и она была забавной персоной, и с ней легко было говорить. Можно было без труда переходить от вопросов легких к вопросам сложным. Я никогда не слышал от нее пожеланий делать то-то и то-то или вести себя так, как надо.
Вы рассказывали ей анекдоты?
Да. Когда я в первый раз попробовал рассказать ей анекдот, дело обстояло так. Я сказал: «Вчера в баре случилась одна забавная история. Двое мужчин сидели в конце стойки, один из них сказал: „Боже мой. Вы видите двух женщин, переходящих улицу? Одна из них — моя жена, другая моя любовница“. Второй ему отвечает: „Интересно, что и я хотел сказать то же самое“». Айн сперва решила, что я пересказываю ей реальную ситуацию, и даже сказала что-то вроде: ну, это маловероятно… удивительное совпадение. Но потом поняла, что я шучу, и рассмеялась без какого-либо возмущения или обиды.
Я слышал, что во время знакомства с мисс Рэнд вы носили бороду.
Я носил бороду и во время свадьбы и еще несколько лет после того.
Однажды мы пришли к Айн, Кэтрин вошла в квартиру, они обнялись, а потом я вроде бы как приобнял и поцеловал ее в щеку, и она сказала: «О, впервые в жизни меня целует бородатый мужчина». И целуя ее, я не ощущал с ее стороны никакого желания отодвинуться. И в голосе ее никакого неодобрения не было слышно.
Вы разговаривали с мисс Рэнд о марках?
Один из наших друзей вел дело, связанное с международной перепиской, и узнав о том, что Айн собирает марки, он сохранял их и передавал нам для нее. Она чувствовала себя виноватой перед нами за то, что, не дожидаясь нашего ухода, открывала конверт, в котором мы приносили их, и рассматривала, попутно извиняясь за нарушение этикета.
Что вы можете сказать об отношениях мистера Гринспена и мисс Рэнд?
Они оставались друзьями до самой ее смерти. Однажды я присутствовал на вечеринке, кажется, в нью-йоркских апартаментах Алана, вскоре после того, как он перебрался в Вашингтон, и Айн расспрашивала его о работе.
Помню, как его спросили на презентации о предметах, имевших отношение к тому пути, которым правительство продвигалось к большей или меньшей экономической свободе. Он сравнил процесс с огромным кораблем, который тянет буксир… сначала изменения почти незаметны, однако буксир изменяет курс огромного лайнера.
Вы когда-нибудь говорили с Айн Рэнд о Голливуде?
Я спрашивал ее мнение об Уолте Диснее. Был какой-то праздник, я что-то сказал о том, что мне нравится какой-то из его мультфильмов. Она сказала: «Для меня он слишком жеманный. Мне не нравится подобный стиль анимации». Однако при этом подчеркнула, что это дело ее личного вкуса, и ничего более. Это вовсе не означало, что она не одобряет его творчество, просто это самое «жеманство» не было для нее хлебом насущным.