Так что я попытался исполнить ее просьбу, однако я не умею играть. Словом, я прочел эти строчки, возвышая голос на концах предложений, как это делал Ганс, с ноткой немецкого акцента. И ей понравилось. Девушка моя бесхитростно прочла то, что положено, и Айн похвалила нас обоих. Она была восхищена, представляя себе голос Ганса. Я понимал, что чтение мое в художественном смысле никуда не годится, однако Айн извлекла из него все, что ей было нужно, и я был доволен тем, что мы порадовали ее.
Быть может, во время ее пребывания в Новом Орлеане в ноябре 1981 года произошло что-то, связанное с фильмом по Атланту?
Я запомнил только то, что во время стадии вопросов она сказала нечто вроде: «У меня есть идеи по части исполнителей…» Я сидел в первом ряду, она посмотрела на меня и спросила: «Нужно ли говорить им?» — потому что я был ее наперсником в части увлечения Гансом. Я отрицательно замотал головой. Нет-нет. И она промолчала.
Помню, что во время нашего возвращения поездом из Нового Орлеана она сказала мне, что, по всей видимости, для показа в кинотеатрах Атланта следует разделить на две серии по три с половиной часа. Она сослалась на какой-то давний прецедент[386]. Она сказала мне, что уже выходила с идеей показать Атланта на телеэкране в виде сериала, еще до того, как возникла сама идея мини-сериала — задолго до первого мини-сериала, которым стал Богач, бедняк [1976]. Так что она активно обдумывала способы вывести Атланта на экран и имела на сей счет различные творческие идеи.
Навязчивая идея насчет Ганса так и не оставила ее?
По мере поступления новой информации начали появляться и негативные нотки. В ТВ гайд или Соап опера дайджест появилось интервью, в котором он озвучил пару совершенно неприятных идей. Во-первых, он был рад сыграть в Крысином патруле симпатичного немца, так как немцы пользуются дурной славой в Голливуде. Во всех фильмах о Второй мировой войне немцы предстают в роли стереотипных садистов, и он рад как-то обелить германскую армию. Выступление его не прозвучало пронацистски, но тем не менее в нем не было и антидиктаторской направленности. Это свидетельствовало не в его пользу, и Айн была очень разочарована.
В интервью перечислялись его увлечения… физические, требовавшие пребывания под открытым небом. Это также стало разочарованием для нее, ибо она хотела видеть в нем какое-то подобие собственным героям — ну, чтобы он признавался в том, что его единственно любимым занятием является чтение романов Виктора Гюго во французском подлиннике. Ну хотя бы что-то более интеллектуальное. Однако его интересы явно находились в физической, а не в интеллектуальной области. В глазах Айн это был еще больший недостаток, чем прогерманские настроения, которые также не были ей по вкусу. Нашлась и еще пара подобных ляпов. Так что она уже не знала, как надо относиться к нему. Естественно, на основании столь скудных свидетельств, которые вполне могли оказаться состряпанными журналистом, она не могла заключить, что он не таков, как представляется ей.
Потом мы посмотрели некоторые другие его фильмы. Молодых и дерзких она смотреть не захотела, так как там он снимался в усах, а она терпеть не могла растительности на мужском лице. Она не просто не любила усы, но когда они скрывали прекрасное лицо, каким она считала лица Фрэнка или Ганса, считала их осквернением красоты, богохульным уродством, которому нет места на любом лице. Иногда, замечая его лицо в журналах, посвященных мыльным операм, она прикрывала усы пальцем и пыталась представить, как он выглядел бы без них.
Но мы брали напрокат и другие его фильмы. В частности, Бегство с планеты обезьян [1971], где он играет злодея. Похоже, что Ганс всегда подвизался в ролях отрицательных персонажей. И в Бегстве с планеты обезьян он терпит поражение от обезьян, положительных персонажей, и в одной из последних сцен он не только побежден, но и унижен. Ну не то чтобы полностью, но отчасти: его бросают лицом в грязь, и люди проходят над ним. Увидев это, Айн сказала: «Я хочу умереть». Причем совершенно искренне.
А потом был Колосс. Проект Форбина [1970] с Гансом. Внешность его по-прежнему нравилась ей, но он снова в итоге проигрывает; его ставят на место. Это был неудачный фильм.
Вместе мы смотрели повтор эпизода в Шоу Мэри Тайлер (1977)[387], в котором также участвовал Ганс. Кульминацией становится торт, брошенный в лицо Гансу персонажем по имени Тед Бакстер. Посмотрев этот эпизод, она сказала: «Похоже, что Ганса пытаются опустить». Никакого удовольствия ей этот момент не доставил. После Шоу Мэри Айн сказала: понимаю, что появление в шоу идет ему на пользу, прибавляет популярности, и тот, кто предложил ему эту роль, оказал ему услугу в профессиональном плане, но больно видеть, как ему, идеальному персонажу, швыряют пирог в лицо и унижают в ключевой сцене… это отвратительно.
Во всех его фильмах, которые она видела, кажется, в четырех различных ролях, Ганс непременно оказывался злодеем, в финале ему давали пощечину, он терпел поражение и подвергался унижениям. Поэтому порадоваться за него она могла только в Крысином патруле. Наконец, в Мэри, последнем из этих сериалов, он играл неприятного, надменного критика, в известной мере пародируя собственное аристократическое высокомерие. Авторы сериала использовали то полное насмешки пренебрежение, которое Айн всегда ассоциировала со своими героями, и превратили его в собственную противоположность.
Так что симпатия ее во многом поехала вниз. Он также начал терять акцент, персонажи его сделались ходульными, и дальнейшая перспектива становилась все более и более непривлекательной в глазах Айн.
B ноябре, когда она поехала выступать в Новом Орлеане, как мне кажется, Айн пришла к выводу, что этот человек не является ее героем, однако в нем все же мог скрываться элемент величия, и, основываясь на этом шансе, она продолжала работать над сценарием Атланта. В течение двух или трех месяцев она постоянно разочаровывалась в нем, однако все еще питала надежду. По прошествии ноября она сказала, что намеревается перебраться в Голливуд, чтобы заняться фильмом. Она говорила вполне серьезно о том, что ей придется провести два года в Голливуде, который она ненавидела. Однако она была готова к переезду. Итак, при всех своих почтенных годах, обнаружив мужчину, стоившего ее забот, она была готова на все. Я сказал Айн, что последую за ней в Голливуд. Она ответила: «Отлично. Я назначу вас своим гуру… вы будете ходить на съемочную площадку и наблюдать за ходом съемки». Ситуация становилась волнующей.
Что произошло после ее выступления в Новом Орлеане?
Она продолжала сочинять телеверсию Атланта[388]. Сперва казалось, что она сумеет найти необходимые деньги.
Приходя к восьми часам вечера, я немедленно интересовался свежими новостями. Примерно так: «А что говорят на эту тему по каналу такому-то?» Уже казалось, что никаких финансовых затруднений не предвидится. Однако люди, обещавшие ей деньги, вдруг куда-то попрятались, и вместо них появились финансовые трудности. Но что более важно, разочарование ее в Гансе Гудегасте росло, и она начала терять мотивацию. Она написала сценарий первого эпизода сериала, рассчитанный на два часа.
Что было потом?
Все пошло наперекосяк. Здоровье ее ухудшалось. Она заболела еще в поезде на обратном пути из Нового Орлеана и так более и не поправилась. Ей пришлось ненадолго лечь в больницу. Деньги ниоткуда не появлялись. Ганс, источник ее вдохновения, все более и более терял вдохновляющий ее облик.
Так что работа замедлилась. На самом деле она начала замедлять свой ход еще до ноября. В декабре она была в состоянии работать всего два или три дня. Никакого движения не было, и Айн была недовольна ситуацией. Последний раз она садилась за письменный стол 1 января 1982 года, сочинять первую страницу второй серии предполагаемого мини-сериала. У нее была традиция начинать в первый день наступившего года работу над тем, что рассчитывала в его течение и закончить.
Она когда-либо общалась с Гансом Гудегастом?
Нет, она намеревалась написать ему, но в итоге раздумала. Она не хотела вселять в него преждевременную надежду. Она хотела подальше продвинуться в работе над проектом по Атланту, прежде чем связываться с ним. В итоге Ганс до сих пор не знает эту историю. Он не представляет, до какой степени она восхищалась его внешностью, его осанкой, его способностью изображать величие. В сыгранном им капитане Дитрихе он воплотил тот род уверенного и гордого героя, который она создавала в своих романах. В этом на самом деле и заключалась ее жизнь. В драматизации человеческого идеала и формулировании философии, лежащей в основе этой драмы, в создании системы принципов, объясняющей и защищающей героическое в человеке.
Вспоминается то, что она сказала в статье «Цель моего творчества»: «Цель и мотив моего творчества лучше всего подытожить в качестве воображаемого посвящения — „Во славу Человека“».