А как вы сделались арендаторами их дома?
Вот телеграмма, адресованная «Мистеру и миссис Р. Хилл, Мотель „Мишн Белл“, Бульвар Вентура, Энсино, Калифорния». Дата: 12 июля 1952 года. Дом в Тампе пустовал после их отъезда в Нью-Йорк в октябре 1951 года. Перед отъездом Айн сказала: «Мы не намереваемся продавать дом, поскольку Фрэнк этого не хочет. И мы не собираемся сдавать его в наем. Мы не хотим этого. Но охотно сдадим его вам». Помню, я сказала, что мы не можем позволить себе такие расходы. И Фрэнк предложил обсудить этот вопрос потом. Так что в телеграмме было написано: «Пожалуйста, позвони мне за мой счет. Нам нужно поговорить о доме. Айн Рэнд».
Мы позвонили Айн, и она предложила нам назначить ту цену, которую мы в состоянии платить: «Просто скажи мне, Рут, сколько вы будете платить». Я ответила: «85 долларов». На это она сказала: «Отлично, решили». Так что получить возможность проживать во владении стоимостью в миллион долларов за 85 долларов было достаточно мило.
Впрочем, ранчо тогда не стоило миллиона долларов, однако я по крайней мере знаю, что они заработали на этой недвижимости пару сотен тысяч, когда его наконец продали в 1962 году. Я устроила эту продажу нашему соседу.
Я приняла дом при одном условии: «Айн, мне нужно шесть недель на пробу. Не знаю, как мне удастся управиться с таким большим домом, и насколько я понимаю, Баззи будет стараться поддерживать в порядке все владение. На садовников у нас денег нет» [Фрэнк нанимал троих]. Она ответила: «Ничего, наймите. Мы заплатим за помощь». И они платили.
Ни мы, ни они не хотели заключать контракт. Нам было достаточно просто обменяться рукопожатиями. Но я сказала: «Айн, мне нужна какая-то расписка, потому что я хочу, чтобы было известно, что мы занимаем дом на пробу в течение шести недель». Что же, эти шесть недель растянулись на двадцать лет. Первоначальные 85 долларов в месяц постепенно превратились в 125 долларов. «Похоже, что мы владеем этим домом совместно», — говорила Айн, а я сказала ей: «Нет, это же вы его купили». Айн ответила: «Но поддерживаем его мы пополам». Они оплачивали часть крупного счета за воду, чтобы любимые гладиолусы Фрэнка могли цвести.
А возникали ли у вас какие-нибудь проблемы с ранчо?
Нет. Торговать цветами мы не намеревались. A Фрэнк сказал нам только: «Пока будете в силах, поддерживайте жизнь в гладиолусах». Я рассказала ему о том, как мы сидим в гараже посреди тысяч луковиц, сортируя их, а потом относим их в его сарай, где они хранятся в больших шкафах. Мы делали это для Фрэнка, потому что он надеялся однажды вернуться в свое поместье. Он хотел, чтобы мы сохранили некоторые выведенные им новые сорта гладиолусов. В частности, тот, который он называл «Помада», и другой, который носил имя «Хэллоуин».
А О’Конноры оставили дома какие-нибудь материалы?
Да. В частности, один предмет показался мне настолько важным, что я сообщила о нем Айн. Это был томик первого издания и первого тиража Источника, подписанный ею Нику, старшему брату Фрэнка. Такая надпись внизу страницы ее почерком: «5 мая 1943». А наверху страницы, первой страницы: «Нику — моему техническому советнику — главному редактору Нью-Йорк баннер — за все вечера, которые ты потратил на слушание этой книги. Айн». Она сказала, чтобы я оставила эту книгу себе для нашего сына Рида, которому было тогда девять лет.
Меня удивило количество оставленной ими мебели. Обеденный стол — думаю, что они оставили его, потому что он был слишком велик для их нью-йоркской квартиры; в большом патио они оставили круглый металлический стол и уличные кресла, а также восемь мягких стульев к обеденному столу. Еще четыре кресла остались в гостиной.
На втором этаже осталась кровать в галерее, кресло на кошачьих лапках. В оранжерее, в которой Фрэнк растил свои стефанотисы, остались коробки с ненужными фото без подписей.
Айн оставила также железнодорожные журналы. Один, в частности, называвшийся Ридин рейлроад, образовывал целые штабеля. Кое-какие из них, за 1946 год, я сохранила и перевезла в свой дом во Фрайди-Арбор [Вашингтон]. Я спросила у Айн, нужны ли они ей, и она ответила — нет.
В конце 1950-х проводилось принудительное отчуждение недвижимости. Как отреагировала на него Айн Рэнд?
Это вы про школу… неполную среднюю имени Нобеля, так ее звали?[115] Они хотели выкупить часть владения O’Конноров. Никакого давления не было. Я позвонила O’Коннорам и поступила так, как мне было сказано.
Так, значит, мисс Рэнд не была расстроена и не сопротивлялась?
Нет-нет. Никакой проблемы не было. Айн все меньше и меньше интересовалась Тампой. Это Фрэнк действительно верил — во всяком случае, какое-то время, — что они вернутся туда. Ему нравился тот образ жизни, который они вели там.
А что произошло с домом в 1971 году?
В это время дом принадлежал ныне покойной Кэтрин Хучин. Сделку эту устроила я; никто не платил комиссионных, и мы с мужем продолжали жить в этом доме. Мы съехали оттуда в августе 1971 года. После того как прожили в нем двадцать лет. Десятого августа, едва мы выехали с подъездной дороги, уже готовые бульдозеры снесли домик, в котором Фрэнк растил стефанотисы. Затем бульдозеры должны были снести главный дом. И я не стала оборачиваться назад, когда мы свернули на Девоншир, оставив за спиной 10 000 Тампу и направляясь на север к нашему новому дому, расположенному посреди сорока пяти акров леса возле Пьюджет-Саунд.
1950-е годы
Эйк и Джейн Сандлер
Эйк Сандлер был профессором политологии Колледжа штата Лос-Анджелес в начале 1950-х годов и знал мисс Рэнд. Вместе с женой Джейн он посещал дом мисс Рэнд в Чатсворте. Доктор Сандлер скончался в 2008 году.
Даты интервью: 24 мая и 4 июня 2002 года.
Скотт Макконнелл:Как вы познакомились с Айн Рэнд?
Эйк Сандлер: Это случилось еще в 1950 году, когда я являлся активным инокорреспондентом в Голливуде, a она присутствовала на некоторых собраниях Ассоциации инокорреспондентов Голливуда[116]. Я представился ей, рассказал о себе и сказал, что мне хотелось, чтобы она прочитала лекцию моим студентам.
Чем вам запомнилась эта встреча?
Ничем особенно; просто я читал Источник, заинтересовался ее философией и пригласил выступить перед одной из моих групп в колледже. В то время я вел группу по теме «Американское политическое мышление». Она посчитала, что такая формулировка соответствует ее интересам, и приняла мое предложение. В первый раз она предстала перед моими студентами в мае 1950 года.
Кроме того, я вел еще класс по истории политической теории, начиная от Платона[117]. Эта тема ее заинтересовала. Она начиналась с ранних философов — Платона, Аристотеля — и так далее вплоть до Маркса. Судя по тому, что я помню, она великолепно разбиралась в теориях Платона, Аристотеля и Сократа, a также в сократическом методе. На мой взгляд, она была превосходно образована в этой области.
Расскажите о том, как держалась Айн Рэнд перед студентами.
Я хотел создать ей приватную обстановку, и потому не стал приглашать никого, кроме самих студентов. Она прочитала им лекцию о собственной политической философии. Не могу сейчас воспроизвести то, что она говорила, однако студенты были увлечены ею, поскольку она подавала материал в очень интенсивной и увлекательной форме. После лекции студенты спросили, нельзя ли поближе познакомиться с ней, и она пригласила их к себе домой, хотя выдвинула одно ограничение: ей не хотелось видеть у себя дома ни одного коммуниста. Это был абсолютный запрет. По-моему, примерно дюжина студентов приняла это предложение. Мы с женой, а также кое-кто из студентов побывали у нее несколько раз, a потом она снова приехала к нам и прочла лекцию моей группе, занимающейся политической теорией.
Миссис Сандлер, сколько раз вы встречались с мисс Рэнд?
Джейн Сандлер: Кажется, три раза. Первый раз в ее доме, когда она пригласила нас к себе. Помню, вокруг дома все кричали какие-то птицы. Там было много павлинов, невероятных, странных. Такой дом, как у нее, еще нужно было поискать. Мебелью служили огромные-преогромные диваны, скорее тахты с множеством подушек. Такой вещи, как стулья, там не было предусмотрено. Приходилось садиться на них и подбирать под себя ноги. Студенты устраивались на полу, часто сидя по-турецки.
Она была очень обаятельным человеком. Очень теплым, очень гостеприимным, однако в ней все равно ощущался какой-то холодок. Дело было в ее личности. У нее был собственный ум, собственные мнения — и похоже было на то, что ее не интересовали глубокие дискуссии в отношении иных идей, кроме собственных; впрочем, студенты ее любили и охотно сидели у ее ног. Оживленные дискуссии с нею могли затянуться не на один час. Помнится, никто не хотел уходить. Это были замечательные вечера.
Эйк Сандлер: И тем не менее одновременно они представляли собой нечто вроде материала для идеологической обработки. Я прекрасно понимал, что ей нужны последователи. Она хотела, чтобы, расставшись с ней, они оставались верующими в ее философию до самого конца своей жизни. Она хотела дать им нечто незабываемое. Ей были нужны слушатели и последователи. С самого начала мне было понятно, что она стремится добиться признания своей философии. Не сомневаюсь в том, что более умной женщины мне не приходилось встречать за всю мою жизнь. Она была воплощенным разумом, но с крайним фанатизмом относилась к индивидуализму и своей философии. Еще она считала, что можно познать истину.
Дом ее был открыт для студентов, они имели возможность приезжать туда почти в любое время, требовалось только сперва позвонить ей. Можно сказать, что у нее обитала целая колония моих студентов… никак не меньше дюжины которых бывали у нее куда чаще, чем я сам, поэтому мне было известно, что она обратила в свою веру некоторое количество моих студентов. В собственном доме проповедовать ей было проще. И она отлично справлялась с этим занятием.