Что вы пытались уловить или воплотить в своих картинах?
У меня было две цели. С одной стороны, чрезвычайно важное значение имеют живописная техника и художественная задумка. Такова природа самого вида искусства. Однако при этом художник обязан передать на холсте яркие качества своего натурщика. Так что моя задача была двуединой. С одной стороны, я пытался создать портрет Айн в меру своих тогдашних способностей, так, чтобы свойства ее личности проявились в портрете. Но с другой стороны, я также учился мастерству портретиста, используя сеансы для шлифования моих художественных способностей. Впрочем, это было давно. Тогда я был еще начинающим живописцем.
Учитывая ваши цели, каким образом вам удалось предложить конкретную комбинацию ее позы, светотеней, одежды и так далее?
Ее одежду мы обсуждали, это было вечером в ее квартире, и по сути дела, она сама сделала за меня мою работу, предложила костюм, и мы сошлись на ее одежде для данной картины, так что костюмерную работу она в основном выполнила сама, хотя и я внес некоторый вклад. К позе и освещению я также приложил руку, причем в какой-то момент, даже начал изображать ее сидящей, после чего у нас вышел спор, и она решила, что хочет стоять и смотреть прямо на зрителя, так что мне пришлось учитывать ее мнение. Что касается освещения — никаких дебатов по этому поводу у нас не было. Я работал в одном из аспектов изобразительного мастерства, предусматривавшем использование обращенной на север студии, так что свет исходил из потолочного окна, обращенного к Эмпайр-стейт-билдинг.
Помню, что один портрет я писал в анфас и чуть развернул ее боком, чтобы придать картине некоторую динамичность. У нее было по этому поводу свое мнение. Она полагала, что ее нужно изображать анфас, как лицом, так и телом, потому что с ее точки зрения это означало, что она смотрит на жизнь лицом к лицу. Ее интересовали психологические нюансы живописной практики, в том числе позы.
И в результате оказалось, что мне следует быть осторожнее с вариантами, поскольку она вкладывала слишком много смысла в ту или иную позу и так далее. Помню, как однажды она заинтересовалась точным пониманием моих слов. Я воспользовался словом «a priori», и она остановила меня и стала выяснять, в каком контексте я это сделал. Очевидно, что обыкновенно это слово имеет религиозные коннотации. В поисках интересных для разговора тем мы прошли весь алфавит от A до Z. Она была великолепной спорщицей, a мне было не то двадцать три, не то двадцать четыре года. Я никак не мог угнаться за скоростью ее мышления, кроме как в области живописи, и она проявляла здесь особенное внимание к моей точке зрения.
И какие же темы были ей интересны?
Сиюминутные, возникавшие по ходу дела, связанные с техникой живописного мастерства и образом мышления художника. Конечно же, мы беседовали и об интуиции, и о вдохновении, имевшемся у меня далеко не в изобилии, и она соглашалась со мной. Мне казалось, что внушительная часть живописного мастерства имеет вполне рациональное объяснение, и именно на этой основе полагал начало собственной технике, что представляло для нее особенный интерес.
Наши разговоры на сеансах были особенно увлекательными, и даже в моменты отдыха мы продолжали долгие дискуссии в отношении художественного мастерства, и я полагаю, что в то время она использовала наши разговоры в качестве информации, на основе которой формировала ряд собственных идей в отношении живописи и изобразительного искусства. По сути дела, она позировала полчаса, а затем мы разговаривали часа полтора. В какой-то момент она попросила присоединиться к нам искусствоведа Мэри Энн Рукавину [впоследствии Мэри Энн Сурс], которая, присутствуя при наших беседах, делала заметки. Ну а уже вечером либо я отправлялся в квартиру Айн, или она возвращалась в мою студию, после чего мы часами обсуждали живопись во всех ее аспектах. Я находился в привилегированном положении в том смысле, что мог описать то, что делал, с другой стороны мне противостоял непреклонный в своей стальной логике ум, оспаривавший каждый этап процесса. Айн хотела узнать по возможности все, что можно было сказать о рабочем процессе написания картины.
Можете ли вы вспомнить некоторые из ее вопросов?
Мы обсуждали с ней Дега, которого она не любила за неопределенность его работ, каковую она связывала с неопределенностью мышления, с чем я напрочь не соглашался. Она полагала, что Сальвадор Дали, за исключением своей тематики, является образцом той разновидности художника, которой она восхищалась, так как рисовал — я запомнил ее реплику — «словно бы мы находимся в мире, лишенном пыли».
Откровенно говоря, после ряда бесед я разочаровался в них, потому что в отношении живописи мы были настроены на разную волну. На мой взгляд, она полагала, что все на свете должно было в той или иной мере ориентироваться на ее философию, однако живопись пользуется совершенно другим словарем, и в отношении предназначения живописи мы во многом существенно расходились.
Какую же цель преследовали в живописи лично вы?
Самовыражение: не более чем преодоление себя самого.
А как она вела себя, когда вы не сходились во мнениях?
Наши разногласия в основном улаживались вполне дружелюбно, однако Айн была чрезвычайно настойчивым человеком. Взгляды свои она защищала со всем возможным рвением. Она все и всегда воспринимала очень и очень серьезно, что как раз мне и нравилось в ней. Все наши разговоры происходили в очень серьезной манере. Не во враждебной или грубой, однако на словах она не экономила. Если она не соглашалась с вами и считала, что вы в чем-то заблуждаетесь, то говорила об этом без всяких обиняков. Посему мне подчас приходилось следить за тем, что, а иногда и как говорю, потому что она была чрезвычайно чувствительна к любому нюансу, многие из которых ускользали от моего внимания до тех пор, пока она не стала указывать мне на мои ошибки.
И какого мнения вы придерживаетесь о написанном вами портрете?
Он мне нравится, особенно потому, что на нем изображена Айн. Я охотно воспользовался бы другой возможностью нарисовать ее. Я горжусь этим портретом.
А как развивались ваши отношения потом?
Я подружился с Фрэнком и Айн, a также с различными близкими им людьми. Я тесно общался с Фрэнком и Айн примерно три или четыре года, a потом начал получать уйму корпоративных заказов, глав крупных компаний, таких как IBM и DuPont. Ей было особенно интересно узнать, насколько люди, портреты которых я писал, соответствуют нормам, установленным ею в романе Атлант расправил плечи.
Чем окончилось ваше знакомство с мисс Рэнд?
Естественным образом выдохлось. Я перебрался на 67-ю стрит, и после того мы не встречались. Пару раз я разговаривал с нею по телефону. И все. Я до сих пор придерживаюсь предложенной ею философии и воззрений, восхищаюсь написанными ею книгами, а также высказанными точками зрения.
Я считаю ее чрезвычайно одаренным человеком и полагаю себя в долгу перед ней за те идеи, которые она высказала в своей философии. Она пролила свет на куда большее количество вопросов, чем я готов поверить, и сделала это самым блистательным образом. Она была очень сильной личностью и оставила в моей жизни более глубокий след, чем многие из тех замечательных людей, с которыми я встречался. Я счастлив, что мне представилась возможность познакомиться с ней.
Илона Ройс Смиткин
Илона Ройс Смиткин — художница, нарисовавшая портрет мисс Рэнд и много лет дружившая с Айн Рэнд и Фрэнком O’Коннором. Она родилась в Польше и изучала живопись в берлинской Reimann-Schule, а также в Королевской академии искусств в Антверпене.
Даты интервью: 15 апреля 1998 года и 15 апреля 1999 года.
Скотт Макконнелл:Как вы познакомились с Айн Рэнд?
Илона Ройс Смиткин: Через Фрэнка O’Коннора, с которым познакомилась в Студенческой лиге искусств («Art Student’s League») в Нью-Йорке. В конце 1950-х я дала Фрэнку несколько уроков по части живописи маслом. Дело происходило на вечеринке в моем доме, и Фрэнк сказал: «На вашей вечеринке присутствуют люди, которые понравятся моей жене». Тогда я сказала: «Приводите ее с собой. Чем занимается ваша жена?» Он ответил: «Пишет романы». И я спросила: «Какие именно?» Он ответил: «Наверное, вы не знаете. Она — автор Источника». Тут я разволновалась, потому что как раз читала Источник, и сказала: «Как это я могу не знать ее! Буду рада познакомиться с ней».
Расскажите об уроках, которые вы давали мистеру О’Коннору.
Побывав в Студенческой лиге искусств, он заметил, как я рисую, подошел ко мне и сказал: «Мне хотелось бы ускорить свое обучение живописи. Не возьметесь ли вы поучить меня?» Мы сговорились и приступили к работе.
Какое первое впечатление произвела на вас Айн Рэнд?
Огромное. Я буквально пребывала в священном трепете, она казалось мне окутанной некоей мистикой. Она была абсолютно ни на кого не похожа. Одевалась она очень интересно и даже несколько драматически; как, впрочем, и Фрэнк. Действовала она решительно и уверенно. И я, в то время девушка, не уверенная в себе — не знавшая в точности, кто я такая и куда направляюсь, — была просто потрясена этой обретшей себя личностью, обладавшей такими глубокими познаниями и буквально испускавшей электрические лучи. Как личность Айн Рэнд, безусловно, отличалась от прочих людей.
Каким вы восприняли Фрэнка О’Коннора?
O, это был очень веселый человек, наделенный веселыми глазами и чувством юмора. С ним было легко. Обычно, когда наши занятия заканчивались, он говорил: «А теперь идем в „Русскую чайную“, выпьем и расслабимся». Там мы сидели часок-другой и говорили, говорили и говорили о всяких разностях. Это было просто великолепно, ибо он был очень обаятельным человеком. Он всегда говорил, что думает, однако делал это с умом. Он умел видеть забавную сторону жизни.
Он никогда не рассказывал, кто он такой и что собой представляет. Многие люди даже не знали, что Айн Рэнд является его женой. Что было совсем неплохо, по моему мнению, ибо в противном случае он растворился бы в ее тени. Но он и сам представлял собой личность. Он был высоким поджарым и элегантным человеком. Помню, что, когда еще никто не носил капюшоны, он носил кашемировый капюшон синего морского цвета. Кроме того, он уже тогда, раньше всех прочих, носил сумку, похожую на футляр фотоаппарата через плечо на ремне. Он всегда был одет очень элегантно, со вкусом, но не перехватывая через край.