Мне даже в голову не приходило, что ей нравятся такие шрифты — я знала, что они ей не нравятся. Но она превратно поняла меня. Если бы она слушала меня, то поняла бы — я сомневаюсь в том, что ей может понравиться этот шрифт. Но поскольку я так и не сумела донести до нее свою мысль, дело закончилось тем, что в печать пошел именно баухаус.
Были ли у вас еще какие-нибудь интересные разговоры с Айн Рэнд?
У Эда возникла идея продавать наклейки на бампер с надписью: «Кто такой Джон Голт?» Я нарисовала ее, когда жила в Лос-Анджелесе. Я подарила ей одну, и она сказала, что идея ей не нравится. И такой политики она придерживалась еще несколько лет. Ей казалось, что таким образом мы крадем ее идеи, зарабатываем на ее интеллектуальной собственности. На это я сказала ей, что в маленьких городках есть люди, студенты колледжей, у которых нет способа узнать, кто в округе интересуется подобными идеями. Располагая подобными наклейками, они получают возможность это узнать. Она решила, что это отлично, и одобрила наш поступок.
Как она относилась к вам?
Очень хорошо. 16 апреля 1965 года я собиралась на бал в NBI и потратила много времени на поиски в магазинах подходящего платья. Только мне ничего так и не понравилось, но, наконец, моя мама сшила мне отличное платье с длинной юбкой из кисеи с ткаными горошинами и широким кушаком. Когда я приехала на бал, присутствовали человек сто или двести, и все женщины были в облегающих платьях, причем многие с одним плечиком — как в Источнике, — а может быть, и в Атланте. Никто не обратил внимания на мое платье. Я как объективистская функционерка попала не в такт обществу. На мой наряд обратила внимание только Айн Рэнд.
Я подошла к ней, чтобы поздороваться, и она сказала, что, на ее взгляд, я очаровательна и похожа на балерину. Это было так приятно.
Потом мы с Эдом переехали в Лос-Анджелес, потому что ему предложили должность вице-президента Capitol Records Club. В его рамках он создал особый клуб для любителей классической музыки. Для нужд этого клуба я начала выпускать журнал в толстой обложке, выходивший каждые два месяца. Подпись представляемого композитора эффектно выглядела на черной обложке. Эд нанимал Боба Бэрронса — журналиста и редактора сразу — чтобы тот нанимал журналистов для написания тех статей в этот журнал, которые он не писал сам. Экземпляр первого номера мы показали мисс Рэнд после одной из ее нью-йоркских лекций. Пролистав его, посмотрев на заголовки, прочитав абзац-другой, она была очень растрогана и сказала нам: теперь я вижу, что борюсь не в одиночку. Тогда мы подозвали Боба Бэрронса, чтобы она могла похвалить и его. И она сказала ему, что высоко ценит его работу. Мне показалось, что она преувеличивает.
Когда мы с Эдом развелись, она не забыла меня — то есть для нее я была не только женой Эда Нэша, но самостоятельной личностью. После своего развода с Эдом я успела узнать, что существует достаточно много людей, владельцев ресторанов или моих знакомых на вечеринках, для которых я была только его женой — если я появлялась без него. Однако они с Фрэнком воспринимали меня иначе, за что им спасибо.
А что ей так понравилось в вашем журнале?
Наверно, объективистский подход к искусству — изящным искусствам, живописи и музыке, — проявлявшийся в статьях, посвященных композиторам. Одна из них была посвящена Рахманинову, к тому же Боб Бэрронс написал биографию Рахманинова. Читая это оригинальное исследование, вы могли понять, что у него были психологические проблемы или же он являлся непонятым героем — что впоследствии сделал и Боб. Мы сделали три номера, и каждый отослали ей вместе с пластинками.
Вот еще одна история, которая кое-что говорит о ней. Когда два племянника Натана несколько месяцев гостили у него, и я была на вечеринке у Блюменталей, мы все стояли в очереди к закускам, и старший из мальчиков, — кажется, его звали Джонни — стоял рядом с мисс Рэнд. Она разговаривала с ним о его интересах и увлечениях. Он сказал, что имеет психологические проблемы и должен пройти курс лечения. Она спросила его о причине, и он признался, что любит музыку Бетховена и слышал, как она говорила, что если человек любит Бетховена, значит, у него не все в порядке с головой. Она сказала: «Не обращай внимания. Люди так мало знают — наслаждайся ею». И он успокоился.
Помнится, вы делали праздничные украшения для мисс Рэнд и мистера O’Коннора?
Да. Это были рождественские украшения, и я начала их делать, когда переехала в Нью-Йорк. Все они были оригинальными, я делала их из различных попавших под руку материалов. Кроме того, я делала для этих украшений красивые подарочные коробки, на которые уходило столько же выдумки и труда, как и на само украшение.
Ей нравились эти рождественские украшения, которые я ей дарила каждый год. O, ей всегда было приятно получать их! Она или сама при встрече говорила мне, сколько удовольствия получила, или же передавала через Джоан Блюменталь. А еще позже просила Барбару Вейсс рассказать мне об этом.
Однажды Джоан побывала у Айн и обнаружила, что неоткрытая коробка стоит у нее на кофейном столике. Она спросила Айн о причине, и та сказала ей: «Да разве ты не видишь, какое это чудо? В этом году Айрис сумела сделать из бумаги свечу». Джоан даже пришлось какое-то время доказывать ей, что это всего лишь упаковка, и настоящее украшение находится внутри. В конце концов, Айн уступила ей и сказала: «Ладно, можешь вскрыть, но только при условии, что внутри действительно что-то есть».
Микки Спиллейн
Микки Спиллейн — автор бестселлеров-детективов, один из любимых писателей Айн Рэнд. Они подружились с мисс Рэнд в 1960-х годах. Мистер Спиллейн скончался в 2006 году.
Дата интервью: 8 марта 2002 года.
Скотт Макконнелл:Что приходит вам в голову, когда я упоминаю имя Айн Рэнд?
Микки Спиллейн: Мы с ней дружили. Возможно, вам сложно это представить, но мы дружили. Я не просто одобрял то, над чем она работала, я симпатизировал ей лично. Однако меня удивило то, что инициатива нашего знакомства исходила от нее, потому что мне и в голову не могло прийти, что она любит тот жанр, в котором я работал. И тем не менее… Еще она говорила, что любит произведения Микки Спиллейна за то, что они никогда не были серыми. Только черными или белыми.
Словом, она захотела отобедать со мной, и наш издатель [New American Library] в сентябре 1961 года устроил нам обед в шикарном бельгийском ресторане нью-йоркского Сити. Он был настолько роскошным, что открывался всего на пару часов в день, обслуживали клиентов там отборные, интеллектуальные официанты. Ланч, за которым мы познакомились, начинался в одиннадцать, и еще до того, как мы закончили обедать, ресторан оказался битком набит репортерами и досужей публикой. В итоге мы выбрались оттуда только в семь вечера. К этому времени все официанты и прочая публика сели вокруг нас кружком и внимательно слушали. O, это было здорово.
О чем же вы говорили?
Обо всем на свете. Мы разговаривали о людях и о том, как сочиняем, потому лишь, что именно это интересно писателям. Учтите: я не автор, я писатель. Существует огромная разница между автором и писателем. Эйзенхауэр и Черчилль были авторами. Они могли рассказать одну-единственную историю. И это было все. Они не делали постоянное литературное творчество источником собственного дохода. Поэтому я действующий писатель. Это мое ремесло. Я пишу.
Так какие же аспекты писательского дела вы обсуждали?
Мы обсуждали вопрос темы, способы сочинения повествования. Она всегда подчеркивала тот факт, что люди читают книгу не для того, чтобы закончить чтение на середине. Они читают для того, чтобы узнать, чем все закончилось, и надеются, что финал окажется настолько занимательным, что оправдает все время, потраченное на чтение. Читатель должен добраться до конца книги и сказать: «Вау, вот самая лучшая часть книги!» Словом, мы беседовали примерно на такие темы.
Ей нравился мой роман Я сам вершу суд [I, the Jury (1947)] и самый конец его, потому что все заканчивалось вполне определенным образом. То есть: «Я победил». Бабах! И она сама тоже была такой. Она была великой писательницей. Я отказываюсь считать ее автором. Я всегда считал ее скорее писателем, чем автором.
Ей нравилась такая позиция. И ей нравилась Ночь одиночества [One Lonely Night (1951)]. Эта книга потрясла ее.
Мы с ней были на ты. Дело не в том, что мы были собратьями по ремеслу. Мы были друзьями по самой сути. Мы много смеялись вместе, и нам было интересно разговаривать о всяких вещах. На самом деле в наших разговорах не было никаких глубин. Мы не обсуждали мировые проблемы. Я знал, что она замечательный экономист и ценил этот факт. Я знаю, что люди до сих пор спрашивают друг друга: «А кто такой Джон Голт?»
Словом, нам было приятно общество друг друга. Иногда находятся такие люди, способные подружиться, и остается только удивляться тому, что им удалось это сделать. Но такими были мы с ней, и нам было хорошо вместе. Нам было приятно беседовать. У нас никогда не было разногласий. Я никогда не интересовался политикой. Она интересовалась политикой. Но в разных аспектах.
Мы прекрасно ладили. Нас можно было считать ровесниками, и нас соединяло в той или иной степени общее прошлое. Мы не принадлежали к богатым. Мы пережили годы Великой депрессии. И могли обсуждать связанные со всем этим темы. В годы Второй мировой войны я был пилотом истребителя, и могли говорить об этом. Мы помнили это время. И могли обсуждать такие вещи, которые обыкновенно обсуждают только с друзьями. Не думаю, чтобы у нее было много добрых друзей, с которыми она могла откровенничать так, как откровенничала со мной.
Вы подписывали свои письма ей «С любовью, Микки», и мисс Рэнд подписывала свои «С любовью, Айн».
Да. Я помню. Мы были очень хорошими друзьями. Трудно объяснить дружбу.
Диапазон наших бесед менялся от возвышенного до смешного. Мы любили поговорить об издательской тупости. Помню, однажды я рассказал ей об издателе, который уверял меня, что заметит любую ошибку в моей книге. Даже в том случае, если я сделаю ее преднамеренно, чтобы подколоть его. Я сказал ему: «Не заметишь», и мы заключили пари на тысячу долларов. Вернувшись домой, я сел писать книгу. Потом он прочел ее, пришел ко мне и сказал: «Так ты не сделал здесь никаких ошибок». Я ответил: «Ошибаешься». Этот парень жил в Нью-Йорке, однако книга настолько увлекла его, что он пропустил ошибку. Я поместил пункт оплаты проезда не в том конце моста Джорджа Вашингтона.