Мы с Леонардом Пейкоффом посетили ее квартиру и устроили так, что вся ее просторная спальня превратилась в больничную палату. Мы взяли из госпиталя кровати и все прочее, необходимое для больничного окружения. Потом она вернулась к себе, и я была у себя дома, когда она умерла. В ту ночь никто не ожидал ее смерти. С ней ночевала сиделка, потому что я никогда не ночевала там. Закончив свои дела, я отправилась к себе домой, это был вечер пятницы. На следующее утро, очень рано, около 9:30, мне позвонил Леонард и сказал, что она умерла. Я была искренне удивлена. Конечно, знаешь, что это случится со всеми нами, но когда смерть приходит, это всегда становится потрясением.
Она что-нибудь сказала вам при последней встрече?
У нее уже не было сил говорить. В последние часы своей жизни она почти не говорила. Только настаивала на том, чтобы телевизор оставался включенным. Но я знаю, что она не смотрела передачу: она лежала и смотрела в пространство. И по сути дела, не говорила.
А как она относилась к смерти? Как встречала ее?
Она не боялась. Она не была в унынии, потому что всегда считала, что когда смерть придет, настанет конец всему. Умирает мозг, и ты ничего не знаешь. И никогда не проснешься. В это она верила. И достигла такого состояния ума, которое примиряло ее с тем фактом, что ее больше не будет.
Она кого-нибудь звала?
Не помню, чтобы она кого-то выделяла. Она оставалась спокойной. Она умерла вскоре после того, как ее привезли из госпиталя. Она просто существовала. Мы кормили ее, не вставляли никаких трубок. Она принимала жидкую пищу, никаких катетеров и капельниц, и она умерла.
Какое последнее воспоминание об Айн Рэнд осталось у вас?
Леонард Пейкофф позвонил мне на Барбадос, сказал, что она легла в больницу, спросил, могу ли я вернуться. Я сказала ему да, вылетела на следующем же самолете, который был на следующий день, приехала в ее госпиталь и посещала ее каждый день, пока врачи не сказали, что ничего больше сделать не могут и лучше, чтобы она умерла дома.
Когда я увидела ее в госпитале, она сказала: «Ох, Элли, ты вернулась». Я сказала ей: «Да». А она говорит: «Только никаких обращений в веру на смертном одре!»
Патрик O’Коннор
Патрик O’Коннор был редактором Айн Рэнд в издательстве New American Library в конце 1960-х и начале 1970-х годов.
Дата интервью: 14 февраля 1997 года.
Скотт Макконнелл:Какое ваше самое яркое воспоминание об Айн Рэнд?
Патрик O’Коннор: У меня было много предвзятых идей. Перед нашим знакомством я прочел все ее книги, пытаясь понять, почему они так хорошо продаются.
Как-то вечером я встретился на вечеринке с одной знакомой, которая сказала, что знает Айн Рэнд, и я сказал: «O, я прочел все ее книги и понял, почему они так хорошо продаются». Знакомая спросила: «Почему?» И я сказал: «Потому что она пишет самые лучшие детские книги в Америке». Моя знакомая, по всей видимости, передала мисс Рэнд эти слова, потому что несколько лет спустя, когда мы познакомились и стали хорошими друзьями, она сказала мне: «Так это вы говорили, что я пишу детские книги, не так ли?» Мы посмеялись.
Что вы подразумевали под «детскими книгами»?
Книги для молодежи — занимательные книги для подрастающего поколения.
Почему же не просто для взрослых?
Потому что это эпос вагнерианского масштаба. Секс в высшей своей плоскости, и это чудесно, но это в основном литература для только что повзрослевших людей, за это я и любил ее книги.
Получается, что вы не согласны с ее философией?
Я троцкист. И коммунист.
Почему вы считаете себя троцкистом?
Я — представитель американского рабочего класса. Я человек старый, мне семьдесят один год, и кстати, я — антисталинист с 1941 года. Я принадлежу к старому, радикальному левому крылу демократической партии тридцатых годов, — я — радикальный демократ, то есть социалист. Таким я родился и своих убеждений не изменил.
Тем не менее я любил Айн. Она была удивительной, сердечной, тонко чувствующей, дружелюбной и очаровательной женщиной. Мы с ней подружились. И никогда не беседовали на политические темы. Мы беседовали о личной жизни и тому подобном.
Как Айн Рэнд отреагировала на то, что вы троцкист?
Это случилось за первым нашим совместным ланчем, и я с этого начал наш разговор. Она ответила: «Ваши политические убеждения для меня безразличны, пока вы остаетесь хорошим издателем и выполняете все мои пожелания».
И вы никогда не спорили с ней?
Нет, никогда. Это было бы неуместно. После ланча я вернулся в свой кабинет и сообщил своим боссам: «Это всего лишь очаровательная старая еврейская леди из Ленинграда».
И что же они вам сказали?
Она не может быть еврейкой — потому что она фашистка!
Какое значение Айн Рэнд имела для NAL?
Она платила за газ, свет, оплачивала счета за отопление, аренду и рождественские премии. Она зарабатывала деньги для организации.
NAL не располагало другими авторами с именем?
Таковые имелись, однако она, как я писал о ней в своей автобиографии, служила нашим «постоянным карманом»[321]. В течение всего этого времени, в 40-х, 50-х и 60-х годах, ее книги постоянно находились в продаже, и ушедшие покупателям экземпляры немедленно возобновлялись. Каждый писатель мечтает, чтобы его карман постоянно оставался полным. Но так случается с очень немногими.
Повлияли ли продажи ее книг на взаимоотношения с NAL?
Я думаю, что там ее ненавидели. Все они были левыми демократами. Никто из них никогда не встречался с ней, они не оказывали ей знаков внимания, они не желали иметь с ней ничего общего. Я был в ужасе, когда узнал от них, что, когда они были приглашены на ужин в ее квартиру, оказалось, что никто из них не читал ее книг, и это при том, что она все эти годы кормила их. После ужина она спросила их о том, какие из ее книг им нравятся больше и почему. Директор попытался вывернуться. Не тут-то было. С Айн Рэнд шутки плохи. Я был тогда всего лишь старшим редактором, но сказал директору: «Это совсем не смешно. Вы много лет жили за счет этой женщины. Она столько лет оплачивала ваши счета».
Какое общее мнение сложилось в книгоиздательской индустрии об Айн Рэнд?
Что книги ее продаются. Книгоиздательская индустрия в общем и целом придерживается левой политической ориентации, но настоящий издатель публикует только то, что сумеет, по своему мнению, продать. Традиционно очень немногое публикуется наобум, публикуют только то, что раскупят, а ее продажи достойны всяческого уважения и восхищения.
Являлась ли она в каком-то смысле феноменом?
Я считаю ее одним из феноменов столетия. Согласно моим представлениям, нравоучительные, дидактические произведения не продаются и не должны продаваться. И уж конечно, они не продаются в кинотеатрах, однако она представляет собой исключение из общего правила относительно продажи дидактической литературы. Если она не дидактичная, то какая же? Назначение ее произведений — обращать в свою веру. С философской точки зрения я удивляюсь тому, что у нее это получалось. Я думаю, что в этом отношении она действительно феноменальна.
Книги Айн Рэнд как-нибудь продвигались или рекламировались благодаря ее популярности?
Нет, эти книги говорили сами за себя.
То есть никаких особых средств в рекламу и тому подобное не вкладывалось?
Нет. Информация о ней передавалась из уст в уста.
Расскажите мне подробнее о ваших отношениях.
Если она была в плохом настроении, мы выходили пройтись, и она заглядывала в ювелирные магазины и приговаривала: «Вон та вещица, пожалуй, вернет мне бодрое расположение духа». Это точная цитата.
Она что-нибудь покупала?
Да, покупала. Всякие мелочи к костюму.
Что вы делали для Айн Рэнд в качестве ее редактора?
Я брал статьи из Бюллетеня объективиста и публиковал их в виде книг.
Это были Романтический манифест и Возвращение примитива. Антииндустриальная революция?
Да. Все, что публиковало NAL примерно с 1968 до 1971 года, сводил в сборники я.
Это она делала вам предложения относительно книг, или это вы являлись к ней с ними?
Должно быть, я приходил к ней. Нам нужны были новые книги.
Ваша коммунистическая совесть должна была возражать против публикации книги, пропагандирующей антииндустриальную революцию.
Нет-нет. Я универсал и профессиональный редактор. Я горжусь этим.
Итак, вы разыскивали наиболее выгодные материалы для своего клиента и подбирали самые интересные статьи?
Показавшиеся мне интересными и продаваемыми.
Что еще интересного произошло, пока вы работали с Айн Рэнд в качестве редактора?
Я делал все, что она говорила.
И чего же она хотела?
Она хотела утверждать текст в печать, рекламу и оформление. Это всегда было сложным местом в наших отношениях, потому что издатели никогда не испытывают желания соглашаться с подобными требованиями. Я лично полагал, что благодаря своим продажам и вкладу в компанию она вправе рассчитывать на самостоятельность, чего бы она ни захотела! Она должна была иметь возможность помещать на обложку то, что хотела, это было ее правом. Я всегда испытывал подобные чувства к хорошо продающимся авторам. В глубине своего сердца я по сути дела капиталист — под романтической троцкистской оболочкой. Это был ее мяч, и ее подача, и вообще ее день. Я сражался за нее. Я жестко настаивал на этом. У нее было право требовать того, что обыкновенно не предоставляется писателям. Отдел оформления всегда свирепо сражается за свои права. Многие обложки ее книг по-настоящему ей не нравились. Что я сделал для нее, так это боролся за нее на уровне компании и говорил, что она должна получать то, что хочет, потому что заслуживает этого.