В то время Фрэнк был уже болен, и мне особенно запомнился один из вечеров, так как Айн всегда словно бы не замечала, что с ним не все в порядке. Она задавала ему вопросы и обращалась с ним так, словно он был совершенно в здравом уме, в то время как это было совсем не так. Помню, что я не могла решить, правильно или жестоко она поступает. Конечно, никакой жестокости в ее обращении не было, однако к тому времени он уже впал в старческое слабоумие, но она разговаривала с ним так, будто он мог понять смысл ее слов, что на самом деле было далеко не так.
Однажды — должно быть, через пару лет после того, как мы с Гарри прекратили романтические отношения, однако оставались очень хорошими друзьями — Гарри и Айн играли в скрабл, a я следила за ходом игры. Айн склонила голову и, судя по виду, размышляла над тем, сказать что-то или нет. В то время нас с Гарри всегда спрашивали о том, не вернемся ли мы друг к другу, поскольку мы оставались такими хорошими друзьями. Итак, она сидела опустив голову и рассеянно передвигала по столу фишки скрабла, явно собираясь что-то сказать, a мы с Гарри ждали, чем все это закончится. Мы оба сидели на противоположной от нее стороне стола. Она по-девичьи прятала глаза, а потом сказала: «Можно я спрошу вас кое о чем?» Мы с Гарри дружно проговорили: «Нет!» Однако она не обратила на нас внимания. Я даже не уверена в том, что она слышала нас. Она сказала что-то вроде: «Почему вы больше не вместе?» Мы дали ей кое-какое объяснение, и она больше не поднимала эту тему. Однако это было так мило с ее стороны, даже не столько то, что она думала о нас, как то, в какой манере, застенчивой и ненавязчивой, она задала свой вопрос, считая необходимым проявить о нас кое-какую заботу.
Опишите ее дружбу с Гарри.
Они определенным образом симпатизировали друг другу. Гарри любил дискутировать с ней. Гарри и Айн часто затевали философские споры, развлекавшие их обоих. Хотя дискуссии могли происходить очень жарко, в них не бывало никакой едкости и колкостей. Помню, однажды они жарко спорили на какую-то тему до того мгновения, когда мы стали уже уходить… мы даже вышли за дверь ее квартиры, однако Гарри повернулся, снова открыл дверь и сказал ей: «А все-таки я не согласен!»
Расскажите еще о том, как вы трое ладили между собой.
Она всегда была приветлива и любезна со мной. Когда к ней приходил гость, она встречала его обходительно и предлагала чего-нибудь выпить. Но как только у них с Гарри начиналась беседа на интеллектуальную тему, можно было умереть, но не дождаться капли внимания к себе. Впрочем, она была чужда условностей, и поэтому я без всяких колебаний могла спросить: «А можно мне взять что-нибудь у вас на кухне?» И она была рада тому, что я сама залезу в ее холодильник, избавляя ее от хлопот. В этом отношении она формальностей не соблюдала.
Во время дискуссий она держалась очень спокойно. Она полностью погружалась в обсуждаемую тему. Я не помню, чтобы она когда-нибудь сердилась на Гарри, что бы он ни говорил, в чем бы не соглашался с ней. Я никогда не видела в ней, даже во время сессий вопросов и ответов, раздражения на человека, а не на идею.
Впрочем, был такой случай, когда я задала ей вопрос по интеллектуальной теме, которую они обсуждали, и она чуть возвысила голос и даже рассердилась. Такой я ее не видела. И потому спросила: «Но почему вы кричите на меня?» На самом деле она не кричала, просто немного возвысила голос. Она остановилась и сказала: «Ой, я совсем не кричу». Просто эта идея вывела меня из себя. И я поняла, что она не воспринимает себя как «великого человека». Безусловно, она осознавала собственную силу и значимость, однако это не отражалось на уровне личных взаимоотношений. То есть в ней не было никаких: «Да вы знаете, кто я такая?» Или: «Вам известно, с кем вы говорите?» Такие соображения были не в ее характере.
И она изменила свое поведение после этих ваших слов?
Да, она сразу же успокоилась, раздражение оставило ее.
Она что-нибудь рассказывала вам о мистере О’Конноре после его смерти?
Мне запомнился один разговор. Она говорила о себе, самым бесстрастным образом оценивая собственную реакцию и шансы на выход из депрессии. Наверно, она понимала, что не способна предсказать в точности свое поведение, однако не испытывала особенного оптимизма в отношении своего эмоционального состояния. Она понимала, что находится в глубоком унынии. И не видела особых возможностей справиться с собой, да и не считала борьбу необходимой. Она знала, что отныне ее жизни поставлен предел. И похоже, не собиралась бороться с этим.
Вы присутствовали на праздновании пятидесятой годовщины брака O’Конноров?
Оно происходило в их квартире. Произносились речи. Выставлены были игрушечные звери. Играла легкая музыка. Одна из песенок напомнила мне кейкуок[324], я начала танцевать этот танец, и ей понравилось это. Она захотела понять, как его танцуют. Уже не помню, пыталась она танцевать или нет. Все присутствующие встали и образовали цепочку, в которой прошлись по всей гостиной. Подобные веселые мелочи всегда доставляли ей колоссальное удовольствие. Леонард говорил, что учился у Айн, что она воспитывала его. И, конечно же, все воздавали должное браку Айн и Фрэнка. Кто-то немного рассказывал об истории их брака и даже об их знакомстве. Присутствовал Алан Гринспен. Кажется, была и Элоис.
Расскажите мне об Элоис.
Она была очень выдержанной леди. Я считала Элоис редкой красавицей; она была похожа на Лину Хоум. Она держалась самым изысканным образом и обладала потрясающим чувством собственного достоинства. Они с Айн прекрасно ладили между собой. Элоис для Айн, безусловно, была более чем прислугой. Помню, как однажды они вместе по какой-то причине стояли на кухне и выглядели скорее подругами, чем хозяйкой и служанкой. Если бы кто-то спросил вас о том, кто из них хозяйка и кто прислуга, вы, конечно, могли сделать правильный выбор, однако обеих соединяло взаимное уважение; Элоис принадлежала к тем людям, которые требовали к себе уважения. Еще она была из тех людей, о которых можно сказать, что они обладают твердой как камень сердцевиной. Никто не мог смутить Элоис упоминанием о том, какое место она занимает.
Беседовали ли вы с ней о том, какие актеры могут сыграть в Атланте?
В качестве Франсиско она предлагала Ганса Гудегаста. Вне зависимости от возраста в качестве кандидатуры на роль Дагни всплывало имя Лорен Бэколл[325], предлагалась также Фарра Фосетт. Мисс Рэнд говорила, что ей нравится Фарра Фосетт, отчасти потому, что уголки рта Фосетт смотрели вниз, что нравилось Айн. Мы говорили также о том, что Спенсер Трейси[326] был бы очень хорош в роли Мидаса Маллигана.
Сохранились ли у вас книги или письма мисс Рэнд?
У меня остались от нее три памятки. Во-первых, маленькая бутылочка духов производства британской парфюмерной фирмы Floris с мягким цветочным ароматом, может быть, гардении. Потом листок из ее календаря с перечнем дел. Среди ее памяток я наиболее ценю три акварели, нарисованные ее сестрой Норой, которые Айн привезла собой в чемодане из России, когда прибыла в США. Они были сложены; должно быть, Айн пришлось сложить их, чтобы уложить в чемодан. Это театральные карикатуры — остроумные и веселые. Теперь они вставлены в рамки и висят в моей квартире.
Кен Маккензи
Кен Маккензи посещал лекции Рэнд, получал магнитофонные курсы Объективиста и работал на Капитолийском холме. Мистер Маккензи скончался в 2002 году.
Дата интервью: 20 декабря 1999 года.
Скотт Макконнелл:Вы встречались с мисс Рэнд?
Кен Маккензи: В 1973 и 1974 годах я работал на Капитолийском холме в качестве консультанта по законодательству. Конгрессмен Фил Крейн, настроенный в пользу свободного рынка, предложил билль, легализующий владение золотом, забаллотированный Конгрессом. Этот закон предлагался в качестве поправки к какому-то другому закону, и такие консультанты, как я, пытались протолкнуть его. Я решил, что будет уместно поместить в Конгрешнл рекорд статью Алана Гринспена о золоте и экономической свободе, которая была опубликована в журнал Объективист[327]. Поэтому я написал к ней небольшое предисловие, однако следовало еще и получить разрешение, поэтому я позвонил в фирму «Таунсенд-Гринспен» в Нью-Джерси и переговорил с Аланом Гринспеном. Он сам подошел к телефону и сказал: «Ах, этот пустячок? O, это будет недурно». Но порекомендовал связаться с Нью-Йорком.
Я позвонил в Нью-Йорк, в Объективист, и поговорил с Барбарой Вейсс, исполнявшей там обязанности администратора и посоветовавшей мне написать письмо с просьбой об одобрении и приложить к нему копию своего предисловия. Я объяснил ей, что закон может выйти даже сегодня. Тогда она сказала: «В таком случае подождите минутку». А потом возвращается и говорит: «Хорошо, мисс Рэнд сейчас поговорит с вами».
Я был буквально ошарашен, потому что не думал, что застану ее там, да еще она подойдет к телефону. Тогда я постарался принять самую многозначительную интонацию и сказал что-то вроде: «Боже, это и в самом деле вы?» Она ответила: «Да, это я». После чего я спросил: «Вы хотите, чтобы я прочел введение?» — «Да, читайте», — ответила она. Что я и сделал.
Она слушала очень внимательно и два или три раза проговорила: «О, да-да, хорошо-хорошо». Когда я закончил, она сказала: «О’кей», и я спросил: «Значит, все в порядке?» — «O да, все хорошо, действуйте». Она держалась очень по-деловому, но не стала сразу прощаться, так что я немного поговорил с ней о слушании и Алане.
Гринспен был назначен председателем Совета экономических советников. Я сказал, что отошлю ему экземпляр материалов слушания, и она выразила благодарность. Словом, мы поговорили не более минуты, и она положила трубку. Для меня было интересно — а я был для нее полным незнакомцем, и это был деловой разговор, — что она держалась очень приветливо. И поддержала меня. Я вернулся домой сияя и сказал своей жене: «Попробуй, догадайся, с кем я говорил сегодня».