– Как же так, – возразил рыцарь, – неужели ты забыл, что ради меня ты добровольно нарушил свой обет воздержания и поста?
– Знаешь ли, друг, – молвил отшельник, сжимая свой здоровенный кулак, – я хвачу тебя по уху!
– Таких подарков я не принимаю, – сказал рыцарь. – Зато могу взять у тебя пощечину взаймы. Изволь, только я тебе отплачу с такими процентами, каких и пленник твой никогда не видывал.
– А вот посмотрим, – сказал монах.
– Стой! – закричал Локсли. – Что ты это затеял, шальной монах? Ссориться под нашим заветным деревом?!
– Это не ссора, – успокоил его рыцарь, – а просто дружеский обмен любезностями. Ну, монах, ударь, как умеешь. Я устою на месте. Посмотрим, устоишь ли ты.
– Тебе хорошо говорить, имея на голове этот железный горшок, – сказал монах, – но все равно я тебя свалю с ног, будь ты хоть сам Голиаф в медном шлеме.
Отшельник обнажил свою жилистую руку по самый локоть и изо всех сил ударил рыцаря кулаком по уху. Такая затрещина могла бы свалить здорового быка, но противник его остался недвижим, как утес. Громкий крик одобрения вырвался из уст йоменов, стоявших кругом: кулак причетника вошел в пословицу между ними, и большинство на опыте узнало его мощь.
– Видишь, монах, – сказал рыцарь, снимая свою железную перчатку, – хотя на голове у меня и было прикрытие, но на руке ничего не будет. Держись!
От судьбы не уйдешь: от могучего удара рыцаря монах кубарем полетел на землю, к великому изумлению всех зрителей. Однако он встал и не выказал ни гнева, ни уныния.
– Знаешь, братец, – сказал он рыцарю, – при такой силе надо быть осторожнее. Как я буду теперь обедню служить, коли ты мне челюсть свернул? Ведь и на дудке не сыграешь, не имея нижних зубов. Однако вот тебе моя рука, как дружеский залог того, что обмениваться с тобой пощечинами я больше не буду, это мне невыгодно. Но давай возьмем с еврея выкуп.
– Монах-то не так уверен в обращении еврея с тех пор, как получил по уху, – сказал Мельник.
– Отстань, бездельник! Что ты там болтаешь насчет обращения? Что такое, никто меня не уважает! Говорю тебе, парень: я был немножко нетверд на ногах, когда добрый рыцарь меня ударил, а то я непременно устоял бы.
– Будет вам, перестаньте! – сказал Локсли. – А ты, еврей, подумай о своем выкупе. Ты понимаешь, что мы добрые христиане и не можем допустить, чтобы ты оставался среди нас. Вот ты и подумай на досуге, какой выкуп в силах предложить, а я пока займусь допросом другого пленного.
– А много ли удалось захватить людей Фрон де Бефа? – спросил Черный Рыцарь.
– Ни одного такого, который мог бы дать за себя выкуп, – ответил Локсли. – Только разряженный монах, который, наверно, ехал в гости к своей возлюбленной. Да вот и сам почтенный прелат, бойкий как сорока.
Тут двое йоменов поставили перед зеленым троном предводителя нашего старого знакомого – приора Эймера из аббатства Жорво.
Глава XXXIII
Черты лица и осанка пленного аббата выражали забавную смесь оскорбленной гордости, растерянности и страха.
– Что это значит, господа? – заговорил он таким тоном, в котором разом отразились все эти три чувства. – Что за порядки у вас, скажите на милость? Турки вы или христиане, что так обращаетесь с духовными лицами? Вы разграбили мои сундуки, разорвали мою кружевную ризу тончайшей работы, которую и кардиналу было бы не стыдно надеть. Другой на моем месте попросту отлучил бы вас от церкви, но я не злопамятен, и если вы сейчас велите подать моих лошадей, отпустите мою братию, возвратите в целости мою поклажу, дадите обещание не вкушать дичи до будущей Троицы, тогда я, может быть, постараюсь как-нибудь замять эту проделку.
– Преподобный отец, – сказал главарь разбойников, – мне прискорбно думать, что кто-либо из моих товарищей мог так обойтись с вами, чтобы вызвать с вашей стороны надобность в таком отеческом наставлении.
– Какое там «обойтись»! – возразил аббат, ободренный мягким тоном Локсли. – Так нельзя обходиться и с породистой собакой, не только с христианином, а тем более с духовным лицом, да еще приором аббатства Жорво! Какой-то пьяный менестрель, по имени Аллен из Лощины, осмелился грозить мне телесным наказанием и даже смертью, если я не уплачу четырехсот крон выкупа, кроме того, они переломали и попортили много ценных вещиц, как то: ящичек с духами, серебряные щипчики для завивки волос… При этом он ругался на своем грубом северном наречии и поклялся повесить меня на самом высоком дереве в этом лесу.
– Да неужели клялся? В таком случае, преподобный отец, я вам не помощник. Потому что, видите ли, Аллен из Лощины такой человек, что коли сказал, то непременно сдержит свое слово.
– Вы все шутите, – сказал растерявшийся приор с натянутым смехом. – Я и сам большой охотник до удачной шутки. Однако эта шутка продолжается уже целую ночь напролет, так что пора бы ее прекратить.
– Я теперь так же серьезен, как монах в исповедальне, – отвечал Локсли. – Вам придется уплатить порядочный выкуп, сэр приор, иначе вашей братии предстоит избирать себе нового настоятеля, потому что вы уже не воротитесь к своей пастве.
– Да вы что – христиане или нет? Как вы осмеливаетесь держать такие речи, обращаясь к духовному лицу? – сказал приор.
– Локсли, а не сделать ли так, – шепнул атаману стоявший рядом йомен, – чтобы аббат назначил выкуп с еврея, а еврей назначит, сколько взять с аббата?
– Отличная шутка! – отвечал Локсли. – Эй, еврей, поди сюда! Посмотри, вот преподобный отец Эймер, приор богатого аббатства в Жорво. Скажи, много ли можно взять с него выкупа? Я поручусь, что ты до тонкости знаешь, каковы его доходы.
– О, еще бы мне не знать, – сказал Исаак. – Это богатейшая обитель, и святые отцы у себя в Жорво кушают сытно и пьют сладкие вина.
– Это все пустые слова, – сказал Локсли. – Исаак, реши, сколько с него взять, чтобы целиком не содрать с него шкуры.
– Шестьсот крон, – сказал Исаак. – Эту сумму почтенный приор вполне может уплатить вашей доблестной милости. От этого он не разорится.
– Ты слышал приговор, приор? – спросил разбойник.
– С ума вы сошли, господа! – сказал приор. – Где же я возьму такую сумму? Если я продам и дароносицу, и подсвечники с алтаря, и то я едва выручу половину этой суммы! А для этого нужно мне самому поехать в Жорво. Впрочем, можете оставить у себя заложниками моих двух монахов.
– Ну, ты уж нас совсем не уважаешь, – сказал Локсли. – Лучше ты у нас оставайся, а монахов мы пошлем за выкупом. Мы голодом тебя морить не станем: стакан вина и кусок запеченной дичи всегда к твоим услугам.
– А не то, коли вашей милости угодно, – вмешался Исаак, желавший заслужить милость разбойников, – я могу послать в Йорк за шестью сотнями крон, взяв их заимообразно из доверенного мне капитала, лишь бы его высокопреподобие господин приор согласился выдать мне расписку.
– Расписку он тебе даст, какую хочешь, Исаак, – сказал Локсли, – и ты сразу заплатишь выкуп и за приора Эймера, и за себя.
– За себя! Ах, доблестные господа, – сказал еврей, – я совсем разоренный человек! Попросту говоря – нищий: если я заплачу за себя, положим, пятьдесят крон, мне придется пойти по миру.
– Ну, это пускай рассудит приор, – возразил Локсли. – Отец Эймер, как вы полагаете, может ли этот еврей дать за себя хороший выкуп?
– Может ли он? – подхватил приор. – Да ведь этот Исаак из Йорка такой богач, что мог бы выкупить из ассирийского плена все десять колен Израилевых! Наш келарь и казначей ведут с ним дела, и они говорят, что его дом в Йорке полон золота и серебра. Даже стыдно, как это возможно в христианской стране.
– Погодите, отец, – сказал еврей, – умерьтесь. Прошу ваше преподобие помнить, что я никому не навязываю своих денег. Когда же духовные лица или миряне, принцы и аббаты, рыцари и монахи приходят к Исааку, стучатся в его двери и занимают у него шекели, они говорят с ним совсем не так грубо. Тогда только и слышишь: «Друг Исаак, сделай такое одолжение. Я заплачу тебе в срок – покарай меня Бог, коли пропущу хоть один день» или: «Добрейший Исаак, если тебе когда-либо случалось помочь человеку, то будь и мне другом в беде». А когда наступает срок расплаты и я прихожу получать долг, тогда иное дело – тогда я «проклятый еврей».
– Слушай-ка, приор, – сказал Локсли, – хоть он и еврей, а на этот раз говорит правду. Поэтому перестань браниться и назначь ему выкуп, как он тебе назначил.
– Надо думать, что вы останетесь внакладе, взяв с него меньше тысячи крон.
– Решено! – сказал вождь.
– Решено! – подхватили его сподвижники. – Христианин доказал, что он человек воспитанный, и поусердствовал в нашу пользу лучше еврея.
– Боже отцов моих, помоги мне! – взмолился Исаак. – Вы хотите вконец погубить меня, несчастного! Я лишился сейчас дочери, а вы хотите отнять у меня и последние средства к пропитанию? О Ревекка, дочь моей возлюбленной Рахили! Если бы каждый листок этого дерева был цехином и все эти цехины были моей собственностью, я бы отдал все эти сокровища, чтобы только знать, что ты жива и спаслась от рук назареянина.
– А что, у твоей дочери черные волосы? – спросил один из разбойников. – Не было ли на ней шелкового покрывала, вышитого серебром?
– Да! Да! – сказал старик, дрожа от нетерпения, как прежде трепетал от страха. – Благословение Иакова да будет с тобою! Не можешь ли сказать мне что-нибудь о ней?
– Ну, так, значит, ее украл гордый храмовник, – сказал йомен. – Я хотел было послать ему вслед стрелу, уж и лук натянул, да побоялся нечаянно попасть в девицу, так и не выстрелил.
– Ох, лучше бы ты выстрелил! Лучше ей лежать в могиле своих предков, чем быть во власти развратного и лютого храмовника! Горе мне, горе, пропала честь моего дома!
– Друзья, – сказал предводитель разбойников, – хоть он и еврей, но горе его растрогало меня. Скажи честно, Исаак: уплатив нам тысячу крон, ты в самом деле останешься без гроша?
Этот вопрос Локсли заставил Исаака побледнеть, и он пробормотал, что, может быть, все-таки останутся кое-какие крохи.