– Ты меня взял в руки, – буркнула Кора. – Но ты согласился сотрудничать!
– Мне показалось это забавным, к тому же ты была на месте преступления и сказала, что у тебя есть связи в полиции. А мне нужно было знать, как продвигается расследование. До того информацию мне действительно приходилось покупать.
– А статьи? Я имею в виду… Статьи Джона Смита существовали, ты числился в штате газеты и ты… ты действительно помогал редактировать статьи. Это как объяснить?
– Полагаю, у меня талант, – довольно ухмыльнулся Аконит. – Но все началось с Джо. Он был куда лучше меня, показывал, рассказывал. Он отправил статьи в газету, его даже пригласили на собеседование, но… Он умер. Передозировка. Он так и не прожил свою жизнь. В общем, я пошел за него, и меня взяли. Правда, первое время возмущались, насколько ужасные тексты я сдаю. Но спустя сезоны стало лучше. Хотя больше мне нравится исправлять, а не писать… Я бы назвал это хобби.
– В перерывах между убийствами?
– Вроде того, да.
– Так, стоп, детишки! Давайте оставим это на потом. Ты – Гилберт, – Кристофер ткнул пальцем во вновь обретенного сына. – Что с тобой случилось? У тебя нос кривой!
– Мне его сломали. До Белой комнаты. А все раны и шрамы, которые были до Белой комнаты, остались со мной.
– Что за Белая комната? – нахмурилась Кора.
– Это связано с лабораторией? – догадался дядюшка.
– Да. Долгая история…
– А мы никуда не торопимся!
– И что именно вы хотите узнать? – вздохнул Аконит.
– Просто объясни, что с тобой случилось, где ты был все эти годы, сын?
– Ладно… С чего начать?..
Я с трудом понимаю, что было раньше. Детские воспоминания перемешаны со снами, к тому же многие из них появились гораздо позже остальных.
Но есть кое-что, что я смог бы выделить, потому что эти воспоминания появились еще до того, как я понял, кому они принадлежат.
Все началось с крови. Я помню ее и ужасную боль, которая навсегда осталась со мной. Она до сих пор иногда воскресает, вгрызается в ногу, которой давно нет. С этой болью приходил человек. Его внешность для меня стерлась, но я помню его зубы, которыми он улыбался, его рот, перепачканный жиром. Я помню его голос и то, как он говорит:
– Либо выходишь ты, пацан, либо я пойду к твоей мамаше.
Теперь я знаю, что это был Людоед, что он пришел к Хантмэнам. Теперь я знаю, что вышел к нему. Я не могу вспомнить подробностей, помню только боль и две кружки на столе. Я знаю, что одна была моей, а вторая… Вторая была ее. Я помнил рыжую девочку, которая пила из нее.
Когда мне отрубали ногу, я кричал и смотрел на эту кружку. Белую кружку с пионом на ней и золотой окантовкой. Я так хорошо помню ее в маленьких руках… Наверное, тогда меня успокаивало, что в доме только я, что там нет рыжей девочки…
Еще я помню помещение с землистым полом. Я помню запах навоза, помню мальчика постарше меня. Как-то так вышло, что мы сидели рядом и наши плечи соприкасались. И он смотрел на меня, а я на него. Он тяжело дышал. И я тоже. Мы были братьями в какой-то мере, потому что оба ощущали примерно то же. Мы потеряли много крови, и нам отрубили левые ноги. Только у того парня не было ноги совсем, а у меня до колена. Помню, как смотрел на свой обломок кости, торчащей из ноги. Потом я узнал, эта кость называется большеберцовой. Но тогда мне было, конечно, все равно. Я просто смотрел на ошметки собственного тела, пока не потерял сознание.
После еще был рот. Этот рот в мясном жире. Людоед чавкал, он торопился. И тогда пришли люди. Они ругались, кажется, что-то вроде:
– Мы так не договаривались!
– Арчи, дружище, я ведь ни разу до того не подводил вас!
– Ты должен был привести пятерых, Джоффри! А здесь двое полудохлых мальчишек без ног!
– А вы должны были прикрывать мой зад!
– Мы этим и занимались! И ты был бы в безопасности, если хотя бы постарался следовать нашим инструкциям! Каждый! Слышишь? Каждый подопытный на вес золота, а ты… Кем ты себя возомнил? Теперь еще и это! Ты похитил сына детектива! Сначала отрубил ногу, а теперь еще и морду ему расквасил! Вся столица на ушах!
– Это они виноваты! Как ты не понимаешь? Эти придурки мешали мне, они…
– Они выполняли свою работу. Придурок тут только ты! Мы выполняем великую задачу, решение которой продвинет науку! А ты…
– Да брось, Арчи! Вы не лучше меня. Ученые, – издевательски произнес Людоед. – Но я убиваю, чтобы есть, а вы убиваете…
– Мы проводим исследования, чтоб тебя! Плевать! Ты в любом случае не жилец, но ты подставил нас! Теперь…
– Погоди! Ты из-за пацана так взъелся? Забирайте его! Считай, это моя последняя воля. Забирайте, а тот, второй, все равно уже сдох, его и выдайте за сына детектива. Будет моя маленькая месть этим ублюдкам. И все в шоколаде: у вас еще один подопытный, у них нужный труп. Дело состряпать вам ничего не стоит.
Лицо второго человека, который ругался с Людоедом, осталось в памяти. Наверное, еще потому, что я видел его после. Арчибальд Лэнгдон. Доктор. Тогда я не знал его имени, тогда я только видел, как он пренебрежительно оглядывал меня. Его решение стало роковым.
Он забрал меня, а Людоед не выдал лабораторию, о которой, очевидно, знал. Он поставлял им людей, они прикрывали его. Что случилось раньше: убийства с каннибализмом или поставка людей, мы вряд ли узнаем. Но как-то они были связаны. Все это время. А Людоед не смог бы прятаться от полиции столько, если бы за грязную «услугу» его зад не прикрывали.
Подстроить смерть Гилберта Хантмэна им оказалось действительно просто. Им ничего это не стоило. И все на некоторое время улеглось.
А я… Меня забрали. В Питомник. Его так называли охранники. Это был какой-то склад с клетками. Совсем небольшими, тесными и низкими. Все они были заполнены детьми. И когда охранники ходили между клетками, они иногда шугали нас, били дубинками по прутьям.
– Мне не по себе как-то, Пол, – однажды поделился один охранник с другим. – Платят, конечно, к тому же ученые, но… Это же дети…
– Питомцы это их, – сплюнул Пол, – так к ним и относись. Всего делов-то.
Я не знаю, сколько просидел в клетке. Наверное, не очень долго. Вряд ли больше декады. Все, что помню: меня постоянно тошнило, нога болела, и еще я не мог дышать носом. Наверное, Людоед сломал его. За эти дни я ничего толком не запомнил, разве что факт – если тебя уводят из клетки, обратно ты не возвращаешься.
И однажды меня забрали. Меня отвели в Белую комнату. Там все было белым: кушетка, стены, дверь, даже ремни, которыми фиксировали тело и голову.
Не могу сказать, что там случилось. Потому что все, что я помню оттуда – неровный потолок. Теперь я могу сказать, что он был сделан из цельного магического кристалла, но тогда это просто был потолок, похожий на необработанный хрусталь. Потом я помню вспышку и боль в каждой клетке тела.
Эта боль поглотила Гилберта Хантмэна без остатка. И те боль и свет не позволяют мне ясно увидеть прошлое. Каждое воспоминание, что было до Белой комнаты, дается с трудом.
– Лэнгдон… – Кора сглотнула. Даже от мысли становилось как-то зябко. – Он набирал детей для экспериментов?
– Да. Я был одним из самых старших. Многие были куда младше. И не всем из них везло получить высокие баллы на Истязаниях.
– Истязания?
– Это что-то вроде тестов, которые проходили все после Белой комнаты.
– А Пол? Охранник. Пол Браун? – подал голос Кристофер.
– Четвертый убитый? – моргнула Кора, только теперь осознав, кому принадлежало имя.
– Все так. Охранник. Он долгое время был в Питомнике, пока тот не опустел. Как самый лояльный попал и в лабораторию. Дубиной хлестал так, что мы внутренностями блевали. А руки выламывал – только слушай, как кости щелкают.
Кора сглотнула, сжимая в пальцах юбку. Теперь она не могла сочувствовать убитому в полной мере.
– Правда, потом его турнули. Попортил кирпич.
– За порчу кирпича? – удивился Кристофер.
– Материалы дорого доставались. Так что да. Но ему все равно оплачивали молчание.
– Стой! Кирпич? Материалы? Ты о чем?
– О нас.
– Не понимаю, – глухо отозвалась Кора. – Расскажи все, что можешь. Все, что было после Белой комнаты.
26. Кирпичи
Было время, когда Гилберт Хантмэн закончился. Его съела яркая вспышка, и он перестал существовать. Но Аконитом он еще не стал. Он просто был.
Он появился в белых стенах комнаты, в которой впервые осознал себя. Он лежал и просто был кем-то. Этого кого-то, конечно, пристегнули ремнями, лишив движения, в рот вставили кляп, голову зафиксировали, чтобы глаза смотрели на висящий неровный потолок, он был прозрачным и медленно затухал.
Это было первое воспоминание. Потом вдруг пришла чужая мысль, но тут же забылась, а сознание уплыло во мрак. Он заснул, чтобы увидеть, то, что навсегда останется в нем, что он будет трепетно оберегать и не поделится с остальными. Рыжая девочка, которая пьет из чашки с пионом, и ее кожа усыпана веснушками, а в ее ореховых глазах отражалось все, кем он когда-то был. Но кем?
Уже не Гилберт.
Еще не Аконит.
Его называли, как других, – кирпич.
– Вами мы построим светлое будущее, – повторяли люди в белых халатах, убеждая то ли их, то ли самих себя.
Гораздо позже, когда он уже стал Аконитом, но еще не вернул Гилберта, он понял всю иронию: они находились в лаборатории, которая обосновалась в здании старого кирпичного завода. И в документациях указывался каждый прибывший ребенок. Как партия кирпичей. В тот момент Аконит осознал всю дикость прежнего положения, но в прошлом для него было само собой разумеющимся, что он кирпич.
Тогда Кирпич считал, что он обычный, и все, что с ним происходит, – нормально. Даже отсутствие конечности не воспринималось как лишение. Кирпич думал, что абсолютно все кирпичи одноногие, и только люди