Я смотрю вопросительно на Таю.
— Куда мне звонить, Тая?
Она, помедлив, берет ромб бумаги, пишет свой домашний телефон.
— Ты еще и в центре живешь, — улыбается Назар, определяя по первым трем цифрам.
Я стою и думаю: только б не упасть. Водка ударила уже в голову окончательно и обрушилась лавиной на организм. Похоже, аввакумское застолье было детским садом. Теперь я пошел в школу.
— У тебя хотя бы доллары-то есть, от «ментов» откупаться? — спрашивает Назар. — А то дам!
— Спасибо, отец родной, — говорю я, и мы обнимаемся. Я, кажется, целуюсь с Катей в губы. Дозрел…
И Тая осторожно спускает меня на лифте вниз. На улице я долго стою около автомобиля и пытаюсь вспомнить, где я: в Англии или Америке, и с какой стороны надо садиться за руль.
— Алешенька, — говорит с загадочной улыбкой Тая, — мой мальчик, может, я поведу машину, если вы себя не так чувствуете?
— Ни за что. Джентльмены денег не берут!
— Я вам, солнышко, не деньги предлагаю, а машину повести.
— Гусары денег не берут! — повторил я, она улыбнулась. — Авто могу вести только я, так как у меня американские права. А у вас нет. И от вас, наверно, пахнет водкой!
— А от вас, я уверена, жасмином.
Она делает попытку улыбнуться. Я не владею мышцами своего лица. Тая открывает мне дверь и усаживает тело за руль. Я завожу мотор и давлю педаль газа. Все лошадиные силы отечественной «Антилопы гну» взрываются.
— Алешенька, трудолюбивые писатели спят, наверно.
— Да положил я на них.
Тая отрывисто смеется.
— Я вас таким не видела никогда, вы мне очень нравитесь!
— А другим?..
— И другим — тоже.
Мы целуемся в губы. Это редкость, я обычно берегу их… а это уже говорил я.
— Вас как доставить: быстро, средне быстро или очень быстро?
— Алешенька, я хочу вас накормить завтра завтраком. Желательно дома…
— Тогда — «очень быстро». Я чем скорее еду, тем быстрее трезвею.
— Интересная зависимость!..
— Говорите только, когда повороты, а то я, кажется, забыл…
Машина срывается с места. И Тая падает на мое плечо, и, кажется, не спешит от этого падения оправиться.
В центре города я сворачиваю в незнакомые переулки и неожиданно резко бью по тормозу.
— У вас отличная реакция!
— Как это называется? — Язык не слушается хозяина.
— Булгаковские пруды.
— На них, кажется, лед еще?
— Вам правильно кажется.
— Я о них много читал, но никогда не видел.
— О, это чудо! Пойдемте, я вам покажу.
Она берет меня за руку и под руку выводит из машины.
Я начинаю скользить по снежному откосу.
— Алешенька, вы куда?
Я танцую на весеннем льду. Тая замерла, держась за маленькую ограду.
Я ору и пою, а она:
— Алешенька, я вас умоляю, не прыгайте так. Уже апрель…
Лед начинает прогибаться, мои туфли из лака покрываются ледяной водой. Я скольжу взад и вперед и жду — когда сломается лед. Я уже на средине пруда, когда лед начинает трескаться. Я начинаю бежать, и он ломается прямо за мной. По пятам. Мне радостно и пьяно, горло вдыхает ледяной воздух, мокрые брюки облепили…
— Алешенька, — кричит Тая, — я вас умоляю!.. — Я вижу, как перекошено ее лицо. В пируэтах скольжу к ней. Она упирается одной рукой в ограду и, соскользнув по откосу, другую протягивает мне. Я все еще стою на льду. Она цепко хватает мою кисть, в это время лед подо мной проваливается и уходит под воду — она выдергивает меня наверх.
— Мальчик мой, солнышко, — актриса облегченно вздыхает, — разве можно так…
— Я не знал, что вы такая сильная. Вы спасли мне жизнь.
— Что вы хотели узнать или выяснить?
— Всё ли вам до лампочки или нет.
— Нет. Вы мне очень дороги, очень…
Она обнимает меня. Мое непослушное тело начинает дрожать.
— Вам нужно согреться, срочно.
— Вы знаете, что такое ралли по проходным дворам?
— Нет, а что это?
— Сейчас согреемся, — говорю я и сажусь за руль.
На бешеной скорости, сам не соображая, я врубаюсь и начинаю носиться по маленьким переулкам и сжатым проходным дворам, в сантиметре пролетая через узкие ворота дворов. Взад, вперед, волчком, юзом, спином и опять рывком вперед. Машина ревет от быстрого переключения скоростей, но, словно боясь и обезумев, подчиняется. Пока я не выношусь каким-то чудом из непонятных закоулков к Таиному дому.
— Вы мой замечательный мальчик, — говорит она и целует в «ушко».
Ни разу она не вскрикнула, не испугалась, не схватила меня за руку. Слышались только восклицания восторга. И это мне в ней нравилось.
— А теперь, мой гоночный мальчик, пойдемте наверх, и вы мне покажете то же самое — в доме. На такой же скорости…
Поддерживая друг друга, экипаж поднялся наверх.
Но скорость была не та…
Я был беспролазно пьян.
Утро. По голове, впечатление, что кто-то долго бил наковальней. Не молотом, молот слишком легок. Во рту омерзительный запах — помойки. Я крадусь в ванную, в поисках утраченного времени. В поисках прошлого…
Из кухни доносится какое-то урчание, ворчание, запахи, суета. Я спускаю воду и слышу:
— Алешенька, вы уже встали?
— Нет, я еще лежу. Это призрак бродит по Европе…
Она смеется.
— Как вы себя чувствуете?
— Смутно.
— Вы вчера были в ослепительном ударе.
— Сколько мы выпили?
— Три бутылки на троих. Хозяйка не в счет.
— Ну да!
— Вы мне вчера очень понравились!
— А где это вы так научились пить водку, Тая?
— Что вы, по сравнению с вами я просто теряюсь…
Она тонко, загадочно улыбается. И целует мое «ушко», как она его называет. А иногда требует: «Дайте ушко, дайте ушко, сейчас же!» Я слабый человек, я даю.
Звонит приглушенно телефон, она берет трубку и передает ее мне.
— Ну, как ты, голубь, вчера доехал?
— Не помню, — честно говорю я. — «Помню только, что стены с обоями».
— Ты перепутал, у нас накат, а не обои.
— Это из песни. Земля ему пухом. Гениально слова складывал.
— Мы тут покумекали с Катькой, и она вычислила, что твоя девушка — дочь известного актера и режиссера Буаша и сама актриса в «Театре Иронии». Так что ты вчера зря мне спагетти на уши вешал.
— Подожди, сейчас спрошу. Ты, похоже, что-то путаешь. Тая, вы дочь известного актера и сама актриса?
— Еще какая! — говорит она и громко смеется.
Я прощаюсь с детективным писателем и вешаю трубку.
Тая сажает меня за стол и смотрит.
— Тая, у меня такой нескромный к вам вопрос: а как мы вчера доехали?
— На машине.
— На чьей?
— На нашей.
— А кто нас привез?
— Алешенька, золотко мое, вы совсем не помните, как танцевали вчера на льду, на пруду, а потом устроили ралли в проходных дворах? Которое мне безумно понравилось. Я восхищалась вами.
— Но я вел себя пристойно?
— Еще как… к сожалению.
Она рассмеялась, увидя мое лицо.
— Что, совсем опозорился?
— Ну, такого с вами никогда не бывает…
— А что? Прямо скажем…
— Все было прекрасно, и вы вели себя, как джентльмен.
Запах душистого чая разглаживает мои ноздри. А что все-таки было вчера ночью?
Я смотрю на ее шею и вижу красное с темным переливом пятно. У нее соблазнительная шея.
— А это что такое?
— В народе, по-моему, называется «любимчиком».
Я невероятно смущаюсь.
— Господи, неужели я это сделал? Это же засос?!
Она загадочно улыбается.
— Жаль, что вы не делаете этого чаще…
— Как же вы пойдете в театр?
— Театр — это чепуха, — говорит она философски, — сегодня вечером мы приглашены на обед к мамуле.
— Вы хотите сказать, что будет сам великий…
— И он тоже — будет…
Я берусь за голову и собираюсь искать где-нибудь пепел.
— Тая, я прошу великого прошения.
Она подходит и обнимает меня.
— За что? Вы были вчера неподражаемы и доставили мне большое удовольствие. За которое я вам благодарна.
Я целую ее шею, осторожно касаясь отека. Это ж нужно…
— Какие у вас сегодня планы?
— В два часа большой футбол, потом баня — с пивом, а потом я в вашем распоряжении.
— Как это прекрасно звучит: в «моем распоряжении», — тянет она слова. — Скажите еще раз.
Я говорю. Она закрывает веками большие глаза.
— А до этого какие планы? — Она берется за мое полотенце, обвязанное вокруг бедер.
— До этого… — раздумываю я, — собираюсь смыть позор вчерашней ночи.
Она берется за верхнюю пуговичку лифчика.
— Ну, никакого позора не было… До завтрака или после?..
— Вместо!
— Ну, выпейте хотя бы чай! Вам нужны силы…
— Должен заслужить — в бою!..
Я едва успеваю попробовать чай. С полотенцем она разбирается сама. Большим, махровым… С ее телом разбираюсь — я.
До матча я успеваю заехать на кладбище. И так каждый день — с утра я заезжал к папе на кладбище. Но никакого знака, вести он мне не подал. Я должен был принести мои книжки на его могилу, изданные на земле, где он родился. Чтобы доказать, что из меня получилось что-то. Он всегда меня считал…
Я начинаю с защиты, Аввакум играет чистильщиком-дирижером и орет на всех страшно, кроме меня. Но и до моих костей доберется. Играем восемь на восемь. Кривоногий профессионал, который играл с Аввакумом когда-то в сборной, вминает меня резко в бортик, но мяч я не теряю. Аввакум говорит ему, что мы сюда «не убиваться» пришли и чтобы он соображал, что делает. Тому все до лампочки, и он опять рвется к нашим воротам.
К середине первой половины я становлюсь на ворота, но руками мяча не имею права касаться. Это «маленький футбол». Я «убиваюсь» в воротах, не пропуская ни одного мяча, и мы ведем 3:1. Защита, успокоившись, что на воротах «самоубийца», ушла в нападение, и единственный, кто помогает мне, оттянувшись назад, Аввакум. Он капитан и орет своим подопечным, чтобы они вернулись в защиту. Настоящий вратарь команды Елизар играет в нападении и после свалки забивает гол. 4:1. Единственный, кого я боюсь, это кривоногого нападающего Филата из-за его абсолютно кривых ног. Он финтит ими так, что я совершенно не представляю, куда он пробьет мяч в следующую секунду и где его мячик перерезать. На этот раз Филат припечатывает меня корпусом к железной штанге, и я чувствую жжение через спортивный костюм Аввакума. Аввакум долго смотрит на него и сплевывает. Они когда-то играли в сборной Империи. Филат психует, что, будучи лучшим в те годы правым полузащитником, не может распечатать мои ворота, и старается распечатать меня. Вот он опять вырывается вперед рывком, я кричу Аввакуму «держать»; он перекатывается через бедро Аввакума и выходит своими кривыми ногами на меня. Я сажусь на шпагат прямо перед ним, казалось бы блокируя все, в какую-то долю секунды он успевает протолкнуть мяч, и, упав, перевернувшись, я вижу, как мяч вяло вкатывается в ворота. Филат нечаянно цепляет бутсой мое лежащее плечо. Я вскакиваю, но Аввакум успокаивает меня.