— Тая, вы хотите остаться у Марианны? — спрашиваю я на всякий случай. — Вы целый год не виделись…
— Нет, Алешенька, мы с ней встретимся завтра. Я хочу жить у вас.
Мы распрощались, и я поймал «желтое» такси. Они все желтые — в Нью-Йорке. Таин прыщ был — красный.
Она раскрыла свою сумку и достала мне малюсенький томик стихов Ходасевича. Самый маленький, который я видел. Я не возражал, я понимал, что Ходасевич мне будет стоить полтора месяца жизни.
— Где все ваши вещи, что вы приобрели прошлым летом?
— О, кое-что продала. Я не думала, что они мне здесь понадобятся.
Я не знал, что подарки можно продавать…
— А в чем вы собираетесь ходить в театры, балеты, бары? Я подготовил для вас небольшую программу…
— Мой милый, спасибо большое. Я завтра же с Марианной что-нибудь куплю.
Она начала раздеваться, чтобы принять душ. Мы должны были лечь в одну кровать. Я погасил свет, понимая, что неминуемое не избежать.
Жара не спала даже к утру. Было влажно и душно. Вообще в Нью-Йорке в июле и августе можно стреляться в висок — от жары.
Теперь я разглядел ее. Я заметил все: спущенные седлом груди, выпирающие косточки больших пальцев ног, дряблый зад. И так далее, и тому подобное. Теперь начинало раздражать все: ее трусы, падающие с без-бедер, плоские ляжки — сзади, выгнутые пальцы ног, обвисшие, хотя и большие, груди. А ведь не рожала…
Я знал, что мне нужно напиться, чтобы начать ее воспринимать. Я понимал, что она гостья, что я должен, но я не мог ничего с собой поделать: меня тошнило от клубничного прыща.
Вечером мы напивались в баре, где меня хорошо знали, и ели какие-то морские изыски. Расплачивался кредитной карточкой, зная, что к осени ее потеряю. У меня было в запасе пять недель…
После пятого бокала замороженной водки я оседлал себя и спросил вежливо:
— Тая, что бы вы хотели посмотреть в этот приезд?
— С вами — все что угодно, Алеша.
Я, пересилив себя, поцеловал ее руку. Хотя руки у нее были красивые и шея. Но что я могу поделать, если мне не нравится несовершенство. Что?..
Я водил ее в театры, мюзиклы, шоу. Каждый вечер мы заканчивали в баре. Она пила свой джин, я — водку.
Я повел ее показать, где жила Мэрилин Монро в Нью-Йорке, когда училась в актерской студии Ли Страсберга. Место называлось Sutton Place, дом номер тринадцать. Потом мы возвращались с Ист-Сайд на Вест-Сайд через Центральный парк. Мы шли, наверно, часа три. Когда же пришли в мою бродвейскую квартиру и она сняла облегченно туфли — пятки ее были сбиты в кровь. Она ни разу не пожаловалась. А все время улыбалась.
Так дальше продолжаться не могло, и на седьмой день она собрала вещи и переехала к Марианне, приревновав меня к какой-то мулатке в баре. Мулатка действительно была классная. А так как я занимался портретной фотографией, то разглядывал пристально ее лицо. И собирался предложить ей свою визитную карточку, когда Тая выйдет в туалет.
Вообще Тая была патологически ревнива, о чем я не знал. Все это было связано с папой… молодыми поклонницами, студентками училища, ожидающей ночами мамой… И так далее.
Прошел день, прошло два — Тая не звонила. Но позвонила мулатка, которой я сбросил-таки свою карточку.
Мне надо было передать Джорджу кучу всяких заказов, нужно было уточнить размеры, и я набрал имперский телефон.
— Американскому писателю Сирину — привет!
Он дополнил нескончаемый список поручений и сказал:
— Я уже как неделю не говорил с Таей. Не знаешь, где она?
Я промолчал.
— Мы только с ней и говорим о тебе, какой ты талантливый и какой хороший. Вместо того, чтобы говорить о нас. Не знаю только, даст или не даст? Она баба необычная. Но Фучеку дает — я узнавал в театре.
Меня как будто кипятком ошпарили. А потом — ледяной водой окатили.
Я задохнулся. Так вот откуда главные роли. У моей «наездницы»…
— А как ты думаешь?
— Что думаю? — не понял я.
— Даст мне или не даст?
— Трудно сказать. Я не она.
По-моему, он не соображал или не думал, когда спрашивал. Или — всё прекрасно соображал…
— С кем еще можно в Империи в семь утра беседовать, как не с Таей? Вся богема спит до двенадцати.
Я повесил трубку, попрощавшись. Ай да Тая… Шкатулка артистическая — с сюрпризом.
Ровно на пятый день (после «разрыва») у меня из канала опять потянулись нити.
— Ну, ты уже сам знаешь свой диагноз, — сказал уролог, — трихомоноз.
— Не может быть! — искренне, наивно, не веря, воскликнул я.
— Свежий — можешь посмотреть под микроскопом сам.
Я посмотрел. Их было много. На челне.
— Должен будешь пропить флагил вместе со своей партнершей, только одновременно.
— У меня нет партнерши.
— Назови ее, как угодно, суфлерша. Но кто-то наградил тебя. Да или нет? Назови ее Прекрасной Дамой.
Мне понравилось чувство юмора уролога.
— И найди себе суфлершу поприличней!..
Да уж куда приличней…
Две недельных дозы, для двоих, стоили 125 долларов. Карточка опять спасла — в аптеке.
Тая сидит напротив меня за столом — в ее больших глазах стоят слезы.
— Алешенька, я клянусь вам всем святым, я ни с кем не была. Я вас умоляю, поверьте мне. Я вам никогда не изменяла.
Эту неделю Тая живет у меня, и в завтраки, ланчи и обеды мы принимаем вместе таблетки. «Одновременно». Как и наказал врач. Почти что современная идиллия. Шекспир, помноженный на Шоу.
Потом опять начинаются театры, мюзиклы, бары и рестораны.
В день ее отлета мы проснулись с утра, и актриса быстро собралась. Она сидела, макая утренний кросант в кофе, и бездумным взглядом смотрела на стенку. Задрав ногу и подперев коленом подбородок.
Накануне вечером, спьяну, я ей что-то говорил, а потом поехал на конкурс моделей, где успешно «снял» — для будущих съемок — несколько манекенщиц. Я вернулся в полночь, она легла спать на диване, который был неудобен для спанья. Это был наш последний вечер.
В десять утра я надел резинку, и она подошла ко мне прощаться. Я сидел на краю дивана, на котором она эту ночь спала. Тая раздвинула ноги и села на меня. Теперь я понимал, откуда она была такой великолепной наездницей. Теперь я понимал…
Посреди полового акта, буквально за минуту до «механического» оргазма, она остановилась. Я безразлично ждал.
Широко раскрыв глаза, она спросила:
— Вам так нравится, Алеша?
— Да… — Я чуть не рассмеялся (она, видимо, перепутала сцену с жизнью).
— Я рада. — И она закончила акт.
Я выбросил презерватив, полный спермы, в туалет.
Мне было тошно от себя, от нее, от всего на свете.
Четырнадцатого числа не месяца нисана, а сентября, актриса улетела.
И уже вечером я начал раскаиваться, что был несправедлив, неправ, невеликодушен.
Идиот. И лечения от этого заболевания нет. Даже у уролога…
25 сентября, в день ее рождения, я снял трубку и позвонил поздравить. Она была безразлична, холодна, флегматична и неприветлива.
Я позвонил позже, когда ушли гости, она, извинившись, сказала, что спит.
Я умышленно не сообщил ей о сюрпризе, что через семь дней я прилетаю в Империю. Я хотел удивить ее и обрадовать.
Летать на американских самолетах совсем невозможно — большой бардак. Особенно, когда летишь через океан. Я летел и думал, думал и летел.
Но даже при всех своих измышлениях и фантазиях я не мог представить того, что ждало меня в Империи.
Осень, пожалуй, самая грязная, мрачная и тоскливая пора в столице. Жутко депрессивная.
Едва сбросив чемоданы в снятой в писательском доме квартире, я сел в снятую у поэта машину, который жил у меня в Нью-Йорке, и поехал в редакцию известного журнала, где готовили мое интервью с американским беллетристом-философом и хотели, чтобы я прочитал гранки.
Всех почему-то интересовали «5 интервью», где были мои беседы с Дали, Шагалом, Набоковым, Воннегутом, но никого не интересовали мои романы. Кроме Джорджа. Вернее, они интересовали, но с другой стороны. Издатели, главные редакторы мне так и говорили, что сегодня с прибылью (какое милое слово по отношению к литературе) можно издавать только детективы и эротику, а у меня нет ни того, ни другого. А при нынешних коммерческих ценах на бумагу никто без прибыли издавать не будет.
C’est la vie.
В шесть вечера я окончил читать гранки и, отягощенный количеством подаренных журналов, вышел на волю. Уже стало мрачно, темно, дул пронизывающий ветер, пробирая до костей. Сверху, с неба, накрапывал не то что дождик, а какая-то мокрая мразь. И все норовил в лицо. Машину, как ни странно, никто не украл. Хотя меня предупреждали, что теперь в Империи воруют всё. И воруют все.
Я поехал в снятую квартиру, сбросил мокрую одежду и встал под горячий душ. Я простоял под ним полчаса. Думая.
Поговорив с еще одним редактором и договорившись о встрече на завтра, я включил телевизионный ящик. И неожиданно увидел милую фигуру: шла реклама, картина называлась «Ловушка для кошки». И у кошки была обалденная фигура с тонкой талией и абсолютно обнаженной спиной. Ее показывали практически голую, в тоненьких прозрачных бикини. Главную роль в картине играл мой бог, кумир и лучший актер Империи Ипатий Платиновый. С которым мы пили, гудели и бузили в мой приезд год назад. И с которым меня познакомила дочь писателя. Только два актера в мире стояли с ним на одной ступени или он с ними — Оливье и Стайгер. Особенно, когда касалось шекспировских ролей.
Я снял трубку и набрал его номер. Мы договорились встретиться через два дня в театре. Мне нужно было также сделать его портреты для одного американского журнала с забавным названием «Ярмарка Тщеславия».
Я старался не думать, выключаясь на диване после двадцати пяти часов неспанья, что в этом же городе, в квартире, где-то в центре, существует Тая. И ее телефон состоит из семи цифр. Стоит только набрать 299-…
Я проснулся в шесть утра в какой-то тревоге, с предчувствием чего-то тошнотворного и страшного. За окном лил дождь. В восемь утра позвонила милая хозяйка, жена старейшего поэта Империи, и спросила, что мне принести на завтрак.