Отсюда следует, что одно и то же слово может в зависимости от обстоятельств принадлежать к двум совершенно различным идеологемам. Напомним здесь еще раз о слове «свобода» в устах буржуазного идеолога и в понимании социалистического политика. Решить, какая именно идеологема имеет место, можно на основании валентности или совместимости данной лексемы с другими лексемами, с одной стороны, и – на более высокой ступени – валентности соответственно принятой идеологемы по отношению к другим идеологемам. Следовательно, для понятия идеологемы характерна направленность образующей его лексемы.
Слово «красный» в выражениях «Красная Армия», «Союз красных ветеранов», «красногвардеец», «красное знамя», «красный галстук», очевидно, принадлежит к иной идеологеме, чем то же слово в выражениях «красные смутьяны», «красные банды». Слова «красное» и «красный», «красные студенты» следует классифицировать в зависимости от контекста и того, кто их произносит. Чтобы это различение могло производиться безошибочно, необходимо – как уже указывалось – однозначное введение идеологем. Например, существуют системные отношения между идеологемами политики, политэкономии, культуры, морали и т.п. Предпосылкой того, чтобы слово «красный» (то есть «коммунист») было отнесено к идеологеме «борьба против эксплуатации», а не «ниспровержение существующего строя», является одновременное сочетание выражения «борьба против эксплуатации» с идеологемой из области морали, например «достойный, похвальный образ действий».
Из этих нескольких примеров уже ясно, сколь затруднительно вообще определение идеологемы. Вновь и вновь всплывает давний вопрос: в какой мере все это имеет отношение к языку? Не углубились ли мы здесь уже в проблемы понятий, установлений, лиц и вещей? Если же это возражение будет отклонено ссылкой на языковую обусловленность исследуемого материала, то возникает более весомый в лингвистическом отношении вопрос: не имеем ли мы здесь действительно семантический предмет исследования? Иначе говоря: нельзя ли рассматривать идеологему как сочетание нескольких семем, то есть своего рода макросемему? В пользу такого подхода, казалось бы, говорит и то, что мы до сих пор для репрезентации идеологемы использовали лексемы. Ведь обычно лексемы применяют для репрезентации семем[117].
Ответ на этот вопрос, решающий для определения места социолингвистики в ряду других наук, не легок. Безусловно, идеологема имеет кое-что общее с группой семем. Отношения, необходимые общественному классу для достижения общественных целей, то есть социально значимые ситуации, могут быть описаны с точки зрения их семантической структуры, то есть содержащихся в них семем. Точно так же может быть, конечно, выражена чисто семантическими категориями социолингвистическая дифференциация, заключенная в идеологически обусловленных смысловых контрастах слов, – так, например, «коммунизм», «классовая борьба», «пролетариат» и т.д.
Однако понятие идеологемы выражает большее. Оно выявляет крупномасштабные взаимосвязи. Если в основе семантического единства лексем
· «können» – «мочь»,
· «bringen» – «принести, свершить»,
· «fähig sein» – «быть способным»,
· «zustande bringen» – «суметь» и т.д.
лежит семема
с/können/ – «мочь»,
то идеологема
и/sozialistisches Wirtschaftssystem/ – «социалистическая система хозяйствования»
дает, во-первых, более обширный и, во-вторых, по своей логической принадлежности несравнимо более дифференцированный набор лексем. Не следует думать, что лексемы просто в какой-то мере «однозначно» привязаны к какой-либо семеме. Вместо этого речь идет о комплексной многоступенчатой системе лексем, характеризующих в целом определенную идеологему. В этой «сети слов», например, слово «план» играет примерно ту же роль, что
· «рынок сбыта»,
· «перспективный план»,
· «хозрасчет на предприятиях»,
· «концентрация производства и кооперация»,
· «отрасли, определяющие структуру экономики»,
· «социалистические промышленные комбинаты»,
· «высокоэффективная структурная политика»,
· «рациональная организация экономики»,
· «трудящиеся как коллективные собственники»,
· «социалистическая собственность»,
· «прогнозирование»,
· «промышленные исследования»,
· «социалистическое экономическое сообщество» и др.
Идеологема и/социалистическая система экономики в ГДР/ примыкает к другой идеологеме – и/социалистическая экономическая интеграция/. В ее лексемной репрезентации представлены в числе прочих лексем
· «Совет Экономической Взаимопомощи»,
· «социалистическое экономическое сообщество»,
· «братские государства»,
· «комплексная программа (социалистической экономической интеграции)»,
· «специализация и кооперирование в области науки, развития и производства»,
· «долгосрочные межгосударственные соглашения»,
· «долгосрочные торговые договора».
Однако слово «рынок» в этом словаре находится во вполне определенной зависимости от «экономических законов», и особенно от «закона планомерного и пропорционального развития народного хозяйства», и тем самым входит в другую идеологему в качестве «рынка» в идеологеме и/современное индустриальное общество/ вместе с выражениями вроде
· «частная инициатива»,
· «влияние рынка»,
· «экономика свободного рынка» и т.д.
И если в последней системе также все чаще всплывает слово «планирование», то только на заднем плане, то есть так, как это лишь и возможно при монопольно-капиталистическом общественном строе. В терминологии теоретиков социалистической экономики, следовательно, в идеологеме и/критика государственно-монополистической экономики/ вместо «планирования» значилось бы «государственно-монополистический контроль». Понятие идеологемы должно показать, что в распоряжении говорящего всегда имеются идеологически значимые лексические структуры. Оно также выявляет, что говорящий не может поставить себя вне зависимости от классово обусловленных идеологемных построений. Более отчетливо идеологемы проступают в областях политики, экономики и т.д., то есть в сфере общественной надстройки, чем в менее насыщенном идеологией повседневном общении, связанном с общечеловеческими житейскими ситуациями. Это, однако, не должно означать, что социолингвистическое единство идеологемы осуществляется только на лексическом уровне. Скорее, речь идет как раз о том, чтобы обобщить влияние общества на язык в форме социальных вариантов, то есть, например, разработать «эмизацию» для фонетических / фонологических и грамматических (морфологических и синтаксических) социально обусловленных вариантов. Идеологема может найти свое выражение, например, в акцентуации, в определенном способе реализации фонем или вариантах интонации. Точно так же морфологические особенности и синтаксическое своеобразие вследствие их общественной значимости могут быть отнесены к идеологемам[118]. Мы вступаем тем самым в методологически неизведанную область. Но то, что с позиций микролингвистики представляется весьма проблематичным, может оказаться с позиций социолингвистики значимым и поддающимся теоретической обработке. Если говорить об области взаимоотношений между языком и обществом, то языковые компоненты этого отношения подлежат перегруппировке и не могут быть просто перенесены в том виде, как их в свое время, абстрагируясь от общественных отношений, расположила «микролингвистика».
Даже в случаях, когда лексическая сущность идеологем, казалось бы, очевидна, уместно сделать еще несколько принципиальных замечаний общего характера в отношении понятия идеологемы. Несмотря на то что идеологема вскрывает в конечном счете общественную структуру, на которую опирается язык, поскольку именно ею определяется идеологема в каждом отдельном случае, все же эти социолингвистические взаимосвязи, как это было уже проиллюстрировано выше высказыванием Маркса о языке как о «ложном сознании», не всегда можно обнаружить достаточно отчетливо. Типичным примером может служить язык влиятельных политиков в ФРГ. Так, Штраус, лидер ХДС/ХСС, возглавляя кампанию травли членов внепарламентской оппозиции, заявлял, что те ведут себя «как животные, на которых не могут распространяться законы человеческого общества». Тем самым он откровенно присоединяется к фашистским лозунгам о «людях-зверях» и «большевистских чудовищах» и прочем. Он тем самым недвусмысленно выдает себя и показывает лживость заверений своей партии о том, что у нее якобы нет ничего общего с нацистами. Именно эта партия уже давно занимается воскрешением пресловутых нацистских формул вроде «продаться дьяволу», «большевики», «коммуна». С другой стороны, у ХДС есть ряд лозунгов, имеющих целью втереться в доверие к рабочему классу. Так, можно прочитать о
· «социальном партнерстве»,
· «совместном принятии решений»,
· «согласованных действиях»,
· «проверенном временем сотрудничестве»,
· «социальном мире при обеспечении занятости» и т.п.
Официальная терминология правительства в Бонне, которая теперь, правда, открыто говорит о ГДР, но, с другой стороны, указывает на «национальную общность обоих германских государств», связанных якобы «особыми внутринемецкими отношениями» и «объединяющими узами немецкого языка», обращается к идеологемам времен расцвета буржуазных отношений. Перед нами попытка распространить на ГДР систему понятий старой, буржуазной немецкой нации в том виде, в каком она сейчас продолжает существовать в империалистической ФРГ в условиях господства государственно-монополистической системы. Тем самым хотят использовать реквизит понятий и обозначений, более не согласующихся с историческим развитием (ср. «ложное сознание»), но сохранивших свое традиционно позитивное смысловое и эмоциональное содержание, для того чтобы отвлечь внимание от реального процесса образования на территории ГДР социалистической нации.