При таком расширившемся кругозоре более пристальное внимание привлекли к себе и «языки народов» по соседству, как и вообще существующее многообразие языков. Правда, за исключением Эразма Роттердамского, ни один ученый того времени не дошел до признания того, что различие языков – это
«не теологическая проблема, а естественный факт»[360],
что язык
«в его формах установлен произвольно, в соответствии со свободной волей человека; и если бы это было не так, то все люди говорили бы одинаково»[361].
Изучать и знать много языков считалось не только практически необходимым, но и возводилось многими в идеал. Максимилиан I, например, мог изъясняться на семи языках, а его страсть к учению вошла в поговорку:
«Wan ich schon ein Fůß in dem Grab het und den andern noch hie uß, noch so wolt ich leren»
(«Когда бы я уже одной ногой стоял в могиле, а другой еще здесь, и тогда бы я желал учиться»)[362].
Карл V, правда, вряд ли знал хорошо хоть один язык[363], во всяком случае, он не знал немецкого и лишь очень немного латынь. Но то, что незнание языков, особенно у edle luet (благородных людей), считалось недостатком, видно из книги Иоганнеса Паули «Schimpf und Ernst» (гл. 95). В ней рассказывается об одном человеке, который, явившись к папе в Рим, других
«alle uebertraff in Person, in Kleidung, in Hübsche»
(«всех превосходил станом, одеждой, красотой»),
но который, как потом оказалось, позорно
«kan kein Latin noch Welsch»
(«не знает ни латыни, ни иностранных языков»),
и папа лаконично заметил:
«Es ist ein hübsch Fich!»
(«Это красивый скот!»)
Гуманист Конрад Цельтес стремился изучить языки всех стран, где он бывал. Лютер требовал, чтобы будущие проповедники знали наряду с немецким языком еще и латинский. Этому соответствовало также, например, правило школьного распорядка от 1523 г. в Цвиккау о чередовании занятий:
«Deß montags deutsch, Dinstags aber Latinisch»
(«По понедельникам немецкий, а по вторникам латинский язык»)[364].
Не только знание иностранных языков, но и знание различных форм существования немецкого языка также могло быть нужным, как в случае с Петером Кэммерером, которого рекомендовали в 1536 г. французскому королю Франциску I для службы в канцелярии его министра, потому что он умел письменные документы из различных областей Германии сначала
«in das gemeine Deutsch zu uebertragen, und dann sie schriftlich ins Franzoesische zu übersetzen»
(«переложить на единый немецкий язык, а потом перевести их письменно на французский»)[365].
Он знал, таким образом, весь вариантно-языковой диапазон, включающий в себя местные, региональные и надрегиональный варианты языка, характерные для практики немецкого языка этого времени.
Немецкому в качестве родного языка в рамках нации предстояло взять на себя многофункциональную роль, которая бы стеснила или даже совсем вытеснила из употребления латынь. Для этого, разумеется, были необходимы большее единообразие и всеобщее распространение языка как в региональном, так и в социальном плане. Большее единообразие[366] означало дальнейшее устранение старых региональных противоречий между языковыми областями в ходе постоянного практического общения. Выше (с. 187) мы отмечали языковую раздробленность, характерную для основных коммуникативных отношений на территории распространения немецкого языка. На уровне литературного языка уже длительное время шел процесс нивелировки и ассимиляции, который проследил В. Беш по состоянию на XV век[367]. Все теснее переплетались даже такие оставшиеся, в основе своей противоположные центры в развитии литературного языка, как, с одной стороны, верхненемецкий дунайский вариант литературного языка, употреблявшийся на кайзеровской австро-габсбургской юго-восточной территории от Вены до Аугсбурга и Нюрнберга, а с другой – восточносредненемецкий вариант, распространившийся от места своего зарождения в районе маркграфства Мейсен на всю верхнесаксо-тюрингскую область. Этот прогрессивный баварско-верхнефранко-восточносредненемецкий и в то же время литературный языковой сплав, образованию которого способствовало экономическое, социальное и политическое развитие[368], сыграл решающую роль в становлении немецкого национального литературного языка. Лютеру представилась уникальная возможность сознательно ускорить его становление[369]. Он родился среди людей, говоривших на нижненемецком диалекте, в детстве он слышал нижненемецкую и восточносредненемецкую речь, и восточносредненемецким диалектом он пользовался в своей деятельности, а с верхненемецким диалектом он познакомился, постоянно сталкиваясь с ним в путешествиях, диспутах, переписке, при чтении и т.п.[370] Таким образом он имел единственную в своем роде возможность составить представление о языковой ситуации того времени; это помогло ему сделать такой перевод Библии, большое влияние которого могло распространяться повсеместно, преодолевая локальные особенности литературного языка. Особенно сильно этот перевод способствовал нивелировке и ассимиляции в области выбора и употребления слов. Если орфографию и грамматику типографы в местах с другими языковыми традициями потихоньку приспосабливали к своим правилам, то в отношении словарного состава их вмешательство было меньшим. Правда, при распространении в наиболее отдаленных местностях, где язык имел ярко выраженный обособленный характер, к переводу надо было порой прилагать словарный комментарий, как, например, это сделал издатель базельской перепечатки 1523 – 1524 гг.[371] Адам Петри. Наиболее упорно сохраняли свою языковую обособленность алеманские, а также рипуаро-нижнефранко-нижнесаксонские северо-западные области. Но чем интенсивнее проходила верхненемецко-средненемецкая языковая консолидация, тем яснее становилось, что присоединение к этому опорному центру также периферии – нижненемецкого и рипуарского диалектов на севере и северо-западе вместе с немецким юго-западом – лишь вопрос времени.
Теперь на основе этого постепенного регионального объединения возрастала общность во всех сферах немецкого языка и на всех уровнях языковой системы, а оставшиеся различия теряли свою значимость. Прежде всего это относится к определенным структурным основным тенденциям развития языкового строя, частично заложенным еще в давние времена, которые в новой ситуации стали особенно интенсивно развиваться, укрепляться, раскрываться или даже изменяться в соответствии с потребностями. Для носителей языка эти процессы развития языковой структуры проходили, конечно, почти незаметно. Лишь грамматисты следующего столетия попытаются их хотя бы частично осмыслить. Здесь следует указать хотя бы на некоторые процессы, например на структурную унификацию форм основ сильного глагола, когда исчезли различия в гласной основы в единственном и множественном числе прошедшего времени в рядах 1 – 3 по образцу 6-го ряда fuhr / fuhren, так что формы fand / fanden заменили старые fand / funden[372]. Наблюдается последовательное расширение системы глагольных форм с помощью устойчивых временных и видовых оппозиций; например, глаголы в настоящем, прошедшем и будущем времени могут употребляться каждый раз в несовершенном или совершенном виде: nimmt / hat genommen, nahm / hatte genommen, wird nehmen / wird genommen haben[373]. Далее следует отметить расширение и более рациональное строение глагольных сочетаний в отношении количества, вида и комбинационных возможностей глагольных составляющих[374]. В группе существительного тоже наметились тенденции, которые привели к ее расширению, а также к характерному изменению ее структуры[375]. Увеличивающееся употребление немецкого предложения с напряженным строем отразилось в развитии жесткой конструкции предложения[376], а также в растущем предпочтении синтаксического облечения последовательности мыслительных содержаний в форму ступенчатых сложноподчиненных предложений. Под влиянием этих процессов более рациональными и однозначными становились грамматические средства обозначения синтаксического подчинения[377]. Постепенно эти структурно-языковые процессы охватили весь немецкий язык в целом и стали характерны для всей области распространения немецкого языка.
Растущее региональное единообразие немецкого языка было бы немыслимо без одновременного интенсивного процесса социальной унификации. Это означало устранение преград, отделяющих языковую практику народа от языковой практики образованных людей и могло быть осуществлено только на основе интенсивной коммуникации между разными классами и слоями в самом широком масштабе. Существенно при этом, что теперь уже не так-то «просто» было «управлять» «широкими массами», которые повсюду раньше «беспрекословно подчинялись церкви и властям». Теперь они начинали рассуждать, обсуждать, осуждать и сознательно действовать. С ними нужно было говорить, и поэтому