— Папаша-резонер и пылкий любовник, судя по именам.
— Разумеется, привычные маски. А вот другой сосед, по имени Демарх, — крайне суеверный, во всем видел дурные предзнаменования и от всего шарахался. И была у него дочь-красавица Софана. Многие заглядывались на нее, но сердце ее принадлежало Херею — да на самом деле, они уже побывали вместе на сельском празднестве в честь Пана со всеми отсюда вытекающими, кроме беременности. А вот отец хотел отдать ее за хвастливого воина Никандра — дескать, куда небогатому сопляку тягаться с прославленным героем.
— Жизненная история. У Менандра всегда что-то в этом роде. Наши, конечно, победили?
— Так, да не так. Тут все дело в деталях. Итак, Лахет пытался убедить Демарха взять собственную жизнь в свои руки, перестав шарахаться от каждого чиха и грома — да только впустую. И тогда он решил помочь возлюбленным. Они вместе с хитрым рабом Демарха по имени Сосия (он как раз был обижен на хозяина за постоянные придирки) подстроили ряд предзнаменований и пророчеств, разумеется, ими самими придуманных, которые показывали ясно: женихом быть Херею. Но один раз всё чуть не сорвалось из-за дурацкой ошибки…
— …в спряжении глаголов, но в конце — счастливая свадьба. Немного же я пропустил!
— Что ты, ты потерял полмира! У Менандра ведь важно не что, а как. Да, еще там был раб-повар по имени Дав, приятель Сосии — да как же еще и могут звать такую комическую парочку, как не Сосия и Дав[33]. Но дело не в именах, конечно, а в сути. Ты вот только послушай…
Филолог разворачивает свиток, перематывает его, отыскивая нужное место.
— У тебя что, дома есть весь Менандр? — Феликс поражен.
— Нет, конечно, разве я похож на Креза[34]? Выпросил на денек-другой свиток у Аристарха. Так вот, смотри… Они переодевают Дава-повара в некоего мудреца-прорицателя.
— На свадьбу стряпать — дело то нехитрое,
Сумеешь ли ты, Дав, состряпать свадебку?
Замаринуй упрямца ты в пророчествах,
Приправь его туманным предсказанием,
Затем зажарь…
— Убить его советуешь?
— Глаголом жги до сердца и до печени,
А не огнем…
Ну, тут надо еще видеть, как они его переодевают, с ужимками, с плясками.
— Что зрю, о боги! Нет пред нами повара —
Се корибант, се мист на Дионисиях,
Вакхант[35]и прорицатель доморощенный!
А вот и он, наш суеверец…
Эй, сосед!
Смотри, кого судьба к тебе направила!
И дальше, дальше этот переодетый повар ему пересказывает придуманное видение о споре Афины с Аресом, который, разумеется, заканчивается полной и окончательной победой богини премудрости. Стало быть, воину не быть женихом прекрасной девы, поскольку вся суть видения в том, чтобы вздорный Демарх выдал дочку за Херея.
— И все так просто?
— Ничуть! Демарх, как и свойственно суеверным людям, учуял подвох. Вот смотри, тут дальше…
— Почудился мне что-то запах луковый,
И чесночком несет от прорицателя,
Как будто повар… слышу я знакомое
В его гнусавом говоре…
Все на грани провала, ты же понимаешь. И тут Лахет падает на колени:
— Владычица!
Являлась Одиссею хитроумному
Ты многократно в человечьем облике
А ныне ты, Зевеса порождение,
Демархов дом почтить решила…
— Кто это?
— Паллада! Что ж рассудком ты медлителен,
Почти скорей Афину приношением!
— Да я… да кто… да нет в дому ни крошечки,
И трапеза, увы, не приготовлена…
И тут, конечно, мнимая Афина дает ему все инструкции: не нужны ей никакие гекатомбы[36], а надо выдать девушку за правильного жениха.
— И в самом деле, забавно, — Феликс уже не просто улыбается, а широко смеется, — надо же, я и не знал, что Менандр так бичевал языческое мнимое богопочитание…
— Суеверия, друг мой, суеверия, стремление некоторых строить свою жизнь, исходя из внешних знаков, которыми всеблагие будто бы обставляют каждый наш шаг, словно больше им и делать нечего.
— Мне кажется, — медленно, с расстановкой проговорил Феликс, — ты гораздо ближе к принятию нашей веры, чем кажется тебе самому.
— Ну что ты, — теперь настала очередь смеяться Мутиллию, — ваша вера… ну посуди сам, не простовата ли она даже в сравнении с Менандром? Как это там у вас… Я ведь наизусть запомнил этот образчик: «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды… и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью». Кому в голову придет наслаждаться таким чтением? Косноязычный лепет человека, который не может отделаться от этой своей водянистости и переливает ее из пустого в порожнее, не в силах подобрать ни одного нового слова. Нет бы назвать ее влагой, росой, бездной морскою, лазоревой глубиной…
— Истина не нуждается в украшательстве.
— Все равно, что сказать, будто мясо не нуждается в готовке — все равно, можно насытиться и сырым! Или что красавица не нуждается в одежде, ведь все равно…
Мутиллий попал в больное. Феликс не о Менандре собирался его расспрашивать — он хотел совета, которого боялся просить у Константа и которого так и не получил от Паулины.
— Раз ты все сводишь к этому…
Он помедлил, отпил уже остывший травяной отвар из своей чаши и все-таки решился начать.
— Мне нужен совет, друг. Я не знаю, как мне поступить. Мне нужен совет не знатока всех этих свитков, которые помещаются в твоей голове, а просто человека, с которым мы всегда друг друга понимали.
Мутиллий молчал. Это был тот редкий миг, когда он действительно слушал — именно в них и заключалась для Феликса главная ценность их дружбы.
— Я влюблен, мой друг.
На лице у Мутиллия не отразилось ничего, и Феликс слегка ужаснулся: неужели это настолько же очевидно, как и зимняя погода на улице? Он, поди, знает, и в кого? Да полгорода уже, похоже, знает.
— Вот представь себе, что ты влюбился в женщину или деву, которая… — Он давно подобрал эту аналогию, но чуточку все же робел высказать ее вслух. — Которая совсем не умеет читать. И даже не хочет, ну, по крайней мере, пока не хочет учиться. Для которой что Менандр, что Платон, что Гомер — пустые, никчемные имена. И ты не уверен, что тебе удастся ее переубедить. Что ты скажешь?
— Что я скажу? — в глазах у того забегали искорки, — Ну, мой друг, я бывал в таких ситуациях. И обычно я уточнял условия у владельца лупанария[37]. Друг мой, ты спрашиваешь о неотесанной деревенщине, которая, разумеется, может быть исключительно привлекательной внешне и хороша на ложе. Но она с высокой долей вероятности окажется или чужой рабыней, и тогда мне ничего не светит, или девкой на продажу. И в этом случае вопрос только в цене. Несколько ассов[38]за раз — и не стоит говорить с ней о Платоне.
Фекликс вспыхнул. В лупанариях он бывал… прежде. Да и кто не бывал из юных и состоятельных римлян!
— Но я же не о том…
— А о чем? Ты полюбил свободную, самостоятельную, независимую женщину, с которой хочешь связать свою судьбу… ну хотя бы на пару-тройку лет, пока не прискучит?
Нет, он, конечно, знал, что это Делия.
— Да… то есть я не знаю, хочу ли, и не на пару-тройку…
— В чем трудность? Как ее уговорить?
— Нет. Могу ли я себе позволить…
— С твоим-то состоянием?
— Да я не о том.
— Не заморачивайся, вот тебе мой совет, если он тебе потребен. Как вести себя в делах любовных — ну, знаешь, есть знатоки и посерьезнее меня. А если ты спрашиваешь, откликаться ли на зов своего сердца, — какой иной ответ могу тебе дать я, который всегда так и поступал? Иди, разумеется! На год или два, или до скончания жизни — все это ты узнаешь и определишь для себя сам. Право, ты вышел из младенческого возраста, когда должен спрашивать у педагога, можно ли взять сладкое. Все сладкое мира — твое, если ты можешь его получить.
— Ты же знаешь, что для меня это не так.
— Знаю, — удовлетворенно хмыкнул Мутиллий, — но чего тогда спрашивать меня? Спроси тех, кто тебе сегодня запрещает. Кого ты сделал своими дядьками-педагогами.
— Пожалуй, ты прав, — с сомнением отозвался Феликс.
— А мой совет будет прост: добивайся, чего пожелаешь. Что такое женщина? Одна — для утоления зова природы, другая — для приятной беседы и родства душ, третья — для порождения здорового и знатного (в твоем, конечно, случае) потомства. Уж не надеешься ли ты обрести все три цели в одной из них? И чтобы мудра была, как Афина Паллада, и прекрасна, как Елена Троянская? Фантазии, друг мой, пустые фантазии.
— Пойду я уже, — засобирался вдруг Феликс, — есть еще дело…
— Я задел тебя речами? Но ты же сам просил совета.
— Меня задел не ты, Мутиллий, — с легкой усмешкой ответил тот, и сам выбор имени показывал, как он недоволен, — вот уж не знаю…
На улице Феликс сперва хотел обогнать эту пару: девочка лет восьми с чернокожей нянькой-рабыней лет сорока, — но уж больно забавно они разговаривали. И он пошел следом, делая вид, что никуда не торопится. А на самом деле слушал внимательно.
— Скажи, Нана, — девочка называла ее, похоже, тем младенческим именем, которым пользовалась, когда еще толком не умела говорить, — а ведь Великая Мать — это просто другое имя Благой Богини[39], да?
— Что ты! — нянька аж руками всплеснула, — как можно так думать. Великая Мать — это Великая Мать. Чтить ее могу и я сама, как мать чтила, как бабка. А Благую Богиню…
— Не можешь? — догадалась девочка.