Молчало легкое облако в синеве, молчали усталые камни, молчали змейка и Старец поодаль, молчали небо и земля, и только девчонка болтала — да не такая уж и девчонка. Голос рос, креп, разливался до горизонта:
— Чё дает тебе этот твой бог?
— Да вели же ты ей замолчать, — простонала она, глядя на Старца.
А тот откинул со лба капюшон, совсем откинул. Выпрямился, встал, ответил немного устало:
— Справиться с ней можешь только ты.
Черное дорассветное утро. Стук сердца, размеренный, точный, верный — всегда бы так по утрам, без этого трепета и дрожи в груди. Нависший потолок. Невидимый глазам, бессмысленный, неумолимый потолок.
— Господи, да за что же мне — так…
День четвертый. Светила небесные.
Феликс и сам, пожалуй, не ждал, что придет к этому дому. Выходя утром на улицу, он хотел просто размяться — вот и погода вроде бы стала налаживаться, нудный ночной дождь завершился, проглянуло робкое солнышко как привет от далекого лета и от нездешнего небесного мира, где всё понятней и проще.
Красные черепичные кровли роняли последние ночные капли — город оплакивал сны своих обитателей, — подумалось ему. Аквилея — имя этому городу на водах, и кто бы его ни придумал, звучит оно как «водяная». Вот и теперь лужи нехотя съеживались под солнечными лучами, но обещали, что скоро вернуться сюда, захватят эти мостовые и дворы, наполнят собой новые постылые сны и напомнят людям, что в основе всего — вода, как учил Фалес Милетский[54]. Или точнее: воды великой бездны, — так учит Писание. Сама наша жизнь однажды вышла из них — и не пора ли ей туда возвратиться?
Что за чушь не придет в голову погожим зимним утром спросонья! Он дал себе слово, что не пойдет к дому Делии, даже смотреть в ту сторону не станет. А вот к Паулине заглянуть хотелось, но… не было предлога. И вскоре Феликс обнаружил, что расспрашивает прохожих о какой-то ерунде, чтобы ввернуть под конец:
— А кстати, где живет Аристарх, тот, который… ну, театром он занимается?
Ему объяснили, и только тогда он понял, зачем на самом деле вышел из дому. Из всех, с кем Феликс виделся вчера, с ним разговаривал только Аристарх. Остальные вещали о своем прошлом, или своих великих идеях, или о том, как оно должно быть. И лишь с Аристархом было что-то настоящее, живое, лишь он один услышал вопрос Феликса и даже по-своему ответил, хотя Феликс вовсе не торопился, даже боялся принять этот ответ. Сожалеть ты будешь скорее о том, чего не сделал… Да вроде и Паулина о том же говорила? Нет, нет, и еще раз нет! Христианское покаяние — оно только за соделанное. И хватит об этом.
У входа в Аристархово жилище, довольно скромное, домашняя рабыня ему сообщила, что господин, разумеется, в театре, — ведь завтра будет новое представление и к нему надо подготовиться. И Феликс пошел в театр. Нет, разумеется, комедией любоваться не пристало, но зайти для ученой беседы — это же совсем другое!
Он позволил себе войти в театр — только его туда пускать сперва не хотели, пришлось назваться другом Аристарха. И пока он препирался с привратником, слышны были звуки громкой, но издали неразборчивой речи: на проскениуме[55], прямо перед пастью амфитеатра, разворачивалось то, что в детстве казалось развлечением, а теперь — таинством, но чужим, неподобающим для христиан.
Спор Феликса с привратником разрешил сам Аристарх. Вынырнул откуда-то изнутри, резкий, решительный, свежий — вестник своего завтрашнего триумфа.
— О, несмысленный Цербер[56], пропусти нашего гостя в мрачное свое царство! Проходи, проходи, юноша, ищущий земной любви — куда же и направить тебе свои шаги, как не в обитель Талии…
Феликсу послышалось «Делии», он чуть вздрогнул.
— Талии, Талии, мой друг, музы комедии, которая так учит нас притворяться, что, пожалуй, следуя ее урокам, сойдешь и за счастливого любовника, и за ревнивца-мужа, и за кого только пожелаешь, а ведь влюбленным это ой как пригодится!
Он снова смотрел в корень. Но Феликс собирался расспрашивать его вовсе не о любовных делах. Может быть, проницательный Аристарх научит его, как осторожно, ненавязчиво вызнать, что тебе нужно, не привлекая внимания того, с кем беседуешь? Он собирался заняться не любовными похождениями, а спасением Паулины, а для этого нужно понять, что именно ей грозит и откуда. И дать ответ мог бы, пожалуй, тот финикиец… который сам ждет ответа от Феликса. Непросто будет его переиграть.
— Но поспешим же внутрь! Там творится… мы называем это «прогон». Это зрелище не для непосвященных, но тебя, мой друг, я бы сам на него охотно пригласил в числе первых, если бы знал, что ты придешь! Завтра представление, мы должны последний раз всё проверить и сыграть так, как будто театр переполнен. Жаль, что всё уже почти завершилось.
Ухватив Феликса за руку, он буквально потащил его внутрь, посадил на первый ряд, где уже сидело пять-шесть незнакомых ему людей, звонко хлопнул в ладони:
— Продолжаем!
Прямо перед ними застыли двое актеров в комических позах, в нарядах и масках, по которым сразу можно было признать рабов. Скена тоже стояла украшенной, она изображала сельский дом в далекой Аттике Менандра, в том придуманном чудесном краю, где не было иных забот, кроме неутоленных влюбленностей и мелких житейских пороков — так, чтобы в конце было что утолить и что наказать. Именно к этой развязке и шло сейчас действие.
— Уж мы закатим всем на славу свадебку!
— Ты потрошками, верно нас побалуешь?
— Зажарим лучше кабана на вертеле!
— Пирог самосский — вот где объедение!
Аристарх вскинулся, метнулся к самим актерам:
— Нет! Всё забыли! Какой самосский? Это было в прошлый раз! Сирийский! Сирийский!
Тот, что стоял справа, кашлянул, и, не теряя позы, исправился:
— Пирог сирийский — вот где объедение!
И тот, что слева, подхватил:
— Да ты смотри, не сплоховать бы, Сосия:
Не хватит ли гостям вина на празднике,
Посуда ли окажется нечистою,
Иль ложа не застелены, как велено —
Не потрошков спина твоя отведает,
Не пирогом хозяин-то попотчует!
— Да что, Дав, когда нерасторопным я
Слугою был для своего хозяина?
А что хитрил — так эти наши хитрости
Ему в конце ко благу обернулися:
Никчемные отбросив суеверия,
Он сотворил в итоге волю высшую,
Он причастился мудрости божественной
И честным браком дело будет кончено!
Двое или трое из присутствующих захлопали.
— Поберегите ладони, — Аристарх был польщен, но не подавал виду, — это всё завтра, завтра. Сыграли неплохо, да…
Он повернулся к актерам:
— Ну все, друзья, смотрите только, завтра не перепутайте. Сирийский! Сирийский пирог!
А потом к Феликсу:
— Ты же завтра придешь? Вот и увидишь всё сам. А то что это такое, только окончание комедии видеть! Лишь расстраиваться.
— Я… не знаю, — заколебался Феликс, — но вообще я хотел тебя кое о чем спросить.
— Отлично, — отозвался тот, словно только и ждал этой просьбы, — здесь есть маленькая комната, где хранятся костюмы и маски. Сейчас актеры переоденутся, и она вся наша, никого не будет рядом.
Как же это он понял, что разговор будет деликатным?
— А для начала… — Феликсу неловко было начинать с главного, да и неясно, как, — спрошу про пирог. Самосский, сирийский — какая разница? Я ни того, ни другого не едал. И как у Менандра?
— У Менандра «фалерский», — ответил Аристарх, — но это неважно. И я тоже не знаю, каков он был на вкус и с чем вообще, тот пирог, сладкий он или соленый.
— А почему же не оставить как есть?
— А как есть? Мы с тобой не пробовали того пирога. Цепляться за слова, когда не знаешь сути? Театр, мой друг, это когда всё совсем не то, чем кажется. И мы знаем это, и мы любим это, и мы за этим туда приходим. Я немного меняю комедии, ведь это скучно, смотреть два-три раза одно и то же. Кто-то придет завтра с памятью о прошлом представлении, а увидит новое.
— Разве можно исправлять Менандра? Или Гомера?
— Гомера нельзя, потому что он умер. Кто из нас осаждает Трою? Никто. Но все мы ежедневно видим на улицах скряг, проныр, лукавых рабов, влюбленных юношей и прекрасных дев… не красней, мой друг. И потому Менандр жив. Но надо смотреть глубже. Под маской надо видеть суть. Под шуткой — тайну.
— Тайну?
— Пойдем вглубь! — и снова Аристарх ухватил его за руку, потащил мимо актеров, уже переодевшихся и вышедших наружу, вглубь, в какую-то подсобную комнатку, туда, уже за скеной, куда и свет-то еле пробивался. Зажег светильник, поставил на полку: как расточительно жечь масло в середине ясного дня, — подумал Феликс.
— Здесь мне будет проще тебе объяснить, — ответил на незаданный вопрос Аристарх, — ты думаешь, комедия — это просто развлечение?
— Нет, — решительно возразил Феликс, — это еще и язычество, служение Дионису.
— Ну да, — рассмеялся Аристарх, — наивные простаки, вроде суеверного Демарха из нашей постановки, примерно так и думают. Скажи, ты считаешь, что Дионис действительно существует?
— Нет!
— Ну так как же это может быть служением ему?
Огонек лампы подрагивал, растянутые в улыбке комедийные маски на стенах будто оживали, когда по ним пробегали волнами тени. Смеются над ним, — почудилось Феликсу.
— Люди думают, что служат…
— А на самом деле, разве сами предания о Дионисе не открывают нам некую истину? Пусть не напрямую, намеком?
— Конечно! — горячо воскликнул Феликс, — я и сам об этом не раз думал! Дионис — порождение божества и земной девушки. Рассказывают о его жертвенной смерти, хотя тут много путаницы, но совершенно точно, что с ним связано очистительное действие пролитой крови.