о-русски.
Он зашел к Коломану в полдень, недовольно поморщился от едкого запаха лекарств и предложил царевичу совершить небольшую прогулку.
Ехали они недолго, только до центральной площади в нижнем городе. Увидев виселицу, на которой раскачивались пять трупов, в которых Коломан с трудом признал бывших крестоносцев, царевич побледнел и стал медленно сползать с коня.
— У него обморок, княже, — пояснил склонившийся над ним лекарь, которого Константин предусмотрительно прихватил с собой, памятуя, что мальчишка чересчур впечатлителен. — Напрасно ты ему такое зрелище устроил, — слегка упрекнул он рязанского князя.
— Напрасно, Мойша, я никогда не поступаю, — возразил Константин. — Ты мне лучше сделай так, чтобы он взбодрился и непременно был у меня за вечерней трапезой.
Разговор, который Константин затеял сразу после ужина, впрямую касался виселицы.
— По глазам вижу, что ты осуждаешь меня, считаешь жестоким, — начал он. — А как быть иначе? Раз ко мне с мечом непрошеный гость пришел, значит, он должен получить по заслугам. К тому же одному из них — фон Хеймбургу — я и жизнь оставил, и даже выкупа с него не взял. Так и отпустил в Трансильванию, чтобы он всех своих предупредил — на Русь им ходу нет. Жаль, конечно, что ты такой хлипкий, — посетовал он. — Выходит, ты и завтра со мной на охоту поехать не сможешь, — и пояснил: — Дорога-то из верхнего замка одна, через площадь, а там висельники.
— Так они до завтра там висеть будут? — осведомился Коломан.
— Ну, зачем же до завтра. Снимут их нынче, но пустовать она все равно не будет. Крестоносцы кончились, зато твои вои остались. Их у меня побольше будет — десятков пять точно наберется.
— Мой отец мог бы дать за них выкуп, — мрачно предложил Коломан.
— Да какой с врага может быть выкуп, — усмехнулся Константин. — Сегодня ты у него серебро взял, а завтра он, сокрушаясь о нем, обязательно снова с мечом в руке придет. Хорошо, если я вновь его побью, а коли нет? А он ведь не просто мое добро пограбит. Он же моих людей начнет убивать почем зря.
— Они могли бы дать рыцарское слово, что никогда не придут с враждой в твои земли, — горячо произнес королевич. — Я сам могу за них поручиться, если тебе будет недостаточно их слова.
— Понятно, — кивнул головой рязанский князь. — Я до этого часа еще сомневался, а теперь точно убедился. — Он вздохнул и неожиданно спросил: — Читать, небось, любишь?
— Люблю, — потупился Коломан.
Ему почему-то стало немного стыдно за это, будто он сознался в каком-то нехорошем постыдном деянии. Парнишке невольно вспомнился отец. Наверное, потому, что рязанский князь говорил с Коломаном примерно таким же тоном — чуть жалостливым и слегка снисходительным. Но отец, к тому же король, имел право на такой тон, а этот…
Венгерский принц поднял голову и с вызовом повторил:
— Люблю!
— Ну и правильно. А что — дело хорошее, — вдруг отступил назад Константин.
Странное дело, то ли он так глубоко спрятал свои истинные чувства, то ли и впрямь произнес это искренне, совершенно не думая издеваться над своим пленником.
«Да нет, конечно же, издевается, — подумав, решил Коломан. — Что с варвара возьмешь».
И почти тут же опешил, едва не свалившись со стула, когда его собеседник повторил его мысли, словно каким-то неведомым образом ухитрился прочесть их:
— Вот ты сейчас сидишь и думаешь — дескать, варвар этот русич, и что-либо благородное ему чуждо, — медленно произнес Константин, пристально глядя на королевича. — А еще думаешь, что я просто решил над тобой посмеяться, когда спросил про чтение.
— А-а-а… откуда… — начал было Коломан.
— Да у тебя все на лице написано, — добродушно пояснил рязанский князь. — А чтение — дело и впрямь хорошее. Я своему сыну Святославу постоянно повторяю — лучше лишний раз прочитать Аристотеля или Платона, чем на праздной охоте время провести.
Коломан звонко икнул. Он столько раз хотел, точнее, мечтал услышать что-то подобное от отца, но тот этого так никогда и не сказал, постоянно ставя ему в пример брата Белу, крепкого и здорового парня. Тот был всего на два года постарше[76], но по виду — на все пять. Читать Бела не любил, зато умел не только охотиться без устали. Конечно, рыцарей своего отца, короля Андрея, он в этом ремесле обогнать еще не мог, зато в своем кругу перепивал всех сверстников.
Да и до женского пола Бела был тоже весьма не прочь, охотно делясь с младшим братцем рассказами о своих похождениях, легенды о которых, по его уверению, уже давно бродили не только по столице, но и чуть ли не по всей Венгрии. Да что там похождения, когда он вот уже несколько лет был женат, причем не на ком-нибудь, а на дочери самого никейского императора Федора Ласкариса[77]. Но это все старший брат. Коломан же был… Эх, да что там говорить.
«С одной стороны, мне все это не больно-то и пригодится, — оправдывался он сам перед собой. — Все ж таки Бела — наследник престола. Но с другой — всякое может случиться. Вон отец тому самый живой пример. Он-то ведь тоже не самым старшим был, а если считать дядю Саломона, умершего во младенчестве, так и вовсе и вовсе третьим сыном моему деду Беле III доводился, а вот поди ж ты, стал королем[78]. А если и у нас такое приключится? Ох и смеяться тогда надо мной все станут».
И впрямь — у него и с охотой не ладилось — причем не столько страх в душе был, сколько непонятная и даже его самого тревожащая жалость ко всему зверью, а уж про барышень и вовсе говорить не приходится. Но тут хоть на возраст сослаться можно, а с вином оправданий нет. С ним же у Коломана была и вовсе беда — первый кубок еще куда ни шло, а вот со второго уже начинало мутить. Ну разве это дело?
«С другой стороны, вот того же рязанского князя взять, — вдруг подумалось ему. — Уже которую трапезу я с ним сижу, а ведь так ни разу и не видел, чтобы ему слуги в кубок вина доливали. Выходит, одним обходится? Или… Или у него там и вовсе не вино?» — Коломан даже немного вспотел от таких мыслей.
— Хороший ты человек, царевич, — продолжал между тем Константин рассудительно. — Вот только в жизни немного иначе все, чем в книжной премудрости. И люди не всегда похожи на тех, про которых там пишется. Да и глупо это — ждать от врага, чтобы он свое слово сдержал. Вот ты сам представь, что я сейчас все свои полки на твоего отца двину. Неужто они дома усидят и откажутся идти воевать против меня, когда их король позовет. Простить их можно было бы только при условии, ежели бы мы с тобой… — произнес он задумчиво, но тут же энергично тряхнул головой, словно изгоняя глупую мысль. — Да нет, не согласишься ты. Нечего и говорить, — и украдкой покосился на заинтригованного Коломана.
Наступила пауза. Победил в ней опыт — принц первым прервал молчание.
— Если от меня потребуется поступить как-либо против рыцарской чести, то я, конечно, откажусь, — начал он медленно, будто размышляя вслух.
— Зачем же против чести, — искренне удивился Константин. — Я хочу, чтобы они перестали быть моими врагами. А это может произойти только в том случае, если я подпишу с тобой мирный договор.
— Это может сделать лишь мой отец. Я не вправе распоряжаться землями королевства, если ты их потребуешь.
— А если не потребую? — осведомился рязанский князь.
— И размер выкупа тоже не вправе определять, — нашел еще одну причину Коломан.
— А если совсем без выкупа?
— И что же, так ничего и не потребуешь? — не поверил принц.
— Ты знаешь, — задумчиво произнес Константин. — Вот с отцом твоим, королем Андреем, у меня иной разговор был бы, пожестче, чем с тобой. А что я от тебя могу потребовать? — Он мягко улыбнулся мальчику, сидящему перед ним. — Да ничего. Ты ведь правильно говоришь — ни угодьями земельными, ни серебром, ни прочим ты распоряжаться не вправе. Ну, разве что на моей коронации в Киеве поприсутствовать. Пусть все увидят, что ты на нее прибыл. Значит, наши государства в мире находятся. Или даже нет, — оживился он. — Не просто побывать на ней, а и принять участие. Тогда все соседи уверятся в том, что нас рассорить не удастся.
— И это все? — недоверчиво переспросил Коломан.
— А чего же еще? — искренне удивился Константин. — А сразу после нее я всех твоих воинов вместе с Фильнеем и освобожу. Или даже нет, — тут же передумал он. — Мы лучше вот как поступим. Я еще до нее половину выпущу. Должна же быть у тебя свита, хоть и небольшая. Думаю, два десятка будет достаточно. А потом, после подписания договора, и остальные свободу получат. Пойдет такое?
— Такое пойдет, — твердо заявил королевич.
— Слово? — серьезно переспросил рязанский князь.
— Рыцарское! — гордо произнес Коломан и тут же осекся. — Я ведь не опоясан, да и шпор у меня нет.
— Да-а-а, — задумался Константин. — Это меняет все дело. Как можно принимать участие в коронации, не будучи опоясанным. Жаль, жаль, — сокрушенно вздохнул он, подмечая, как вытягивается от огорчения лицо Коломана. — Хотя что это я?! — хлопнул он себя по лбу. — Можно подумать, что я завтра на царство венчаться стану! Времени-то еще сколько угодно. Успеем мы тебя и опоясать, и шпоры надеть.
— А разве у вас на Руси среди… — Коломан смешался, закашлявшись и радуясь, что слово «варваров» он все-таки произнести не успел, в самый последний миг ухватил себя за язык. — Разве среди твоих воинов, — продолжил он, — есть рыцари?
— Ну-у, если исходить из строгих канонов, про которые ты читал, — протянул Константин. — Тогда, конечно, нет. Но это не беда. У меня ведь помимо тебя еще и польские князья будут. Вот они-то тебя и опояшут, чтоб все честь по чести было.
— А подвиг совершить? — почти жалобно спросил Коломан.
— Без подвига никак? — осведомился Константин.
— Если бы я мог одним ударом меча разрубить воина на коне и в доспехах от макушки до низу вместе с лошадью, — прикрыв глаза, начал певуче цитировать Коломан хорошо известные ему строки. — Без труда зараз разгибал четыре подковы, поднимал до головы рыцаря в доспехах, который стоит на моей руке, и съедал бы за обедом четверть барана или целого гуся, тогда да. А так… нет, — произнес он подавленно.