соберешь. Новых же рудокопов и прочих мастеров, после того как они наслушаются страшилок от прежних, в те места уже калачом не заманишь.
Послать туда кого-нибудь другого? Хорошо бы, вот только кого? Это средневековье, где кричать: «Коммунисты, вперед!» так же бесполезно, как объяснять устройство вселенной. Единственно возможный выбор можно было сделать только из числа четырех кандидатур, причем одна из них уже находилась на месте и успела написать слезное письмо, расписываясь в собственном бессилии.
К тому же на то, что ехать должен он сам, явно намекал недостаток времени. Пока царь-батюшка пошлет за воеводой или патриархом — поезд уйдет. Ехать же нужно срочно, тем более что, когда гонец уезжал, многие тоже собирались уходить из этих мест, не дожидаясь царской помощи. Похоже, что люди в нее не больно-то верили. Словом, мешкать нельзя ни на день. Пришлось Константину объясняться с эмиром.
— Мы же хотели совершить визит к братьям Таджетдину и Хасану ибн Йунус ал-Булгари, — искренне огорчился Абдулла ибн Ильгам. — Если ты к ним не попадешь, то на обратном пути можешь не застать старшего из них в живых, а ведь он написал трактат «Лучшие лекарства от отравления», который его брат Хасан буквально месяц назад закончил переписывать начисто. Я уже предупредил их, и оба будут ждать нас вместе с моим лекарем Бадр-ад-дином Махмудом ибн Усманом, который уже дважды спасал мою жизнь.
Увеселительную и научно-познавательную программу Абдулла действительно составил на совесть. Каждый последующий день был до предела загружен осмотрами разных достопримечательностей и встречами с самыми именитыми мужами ханства. Константину и самому было жалко уезжать так спешно, но…
Видя непреклонность своего друга, Абдулла заметил:
— Кроме того, совсем рядом с ними проживает и еще один ученый муж — Ибн ан-Нугман, которого иначе как светочем знаний не назовешь. Добавлю только, что он еще и самый лучший ученик знаменитого ал-Гарнати. Кстати, к ним часто захаживает Кул Гали. Ты о нем не слышал, потому что он еще молод, но то, что он уже написал, непременно переживет и нас с тобой, и наших внуков, особенно «Кысса-и Йусуф».
Положа руку на сердце, Константин никогда не слышал не только о Кул Гали, но и вообще ни об одном из них, в чем честно сознался другу.
— Слушай, а твой светоч знаний не слышал о безголовых призраках, о кровавых рассветах, о…
— Я понял, о чем ты говоришь, — перебил его эмир. — Вот потому-то я и не стал возражать, когда ты захотел получить те горы, что лежат на восходе солнца. У нас говорят, что они прокляты всемогущим, который заточил в их толще самых страшных и зловредных иблисов[94], чтобы они не пакостили правоверным. Лучше вообще не соваться в те места, иначе можно по неосторожности пробить дыру в те пещеры, где они томятся, и тогда…
Абдулла не стал договаривать, но Константин и так его понял. Честно говоря, он и сам не испытывал ни малейшего желания вплотную сталкиваться с очередной загадкой, но Руси нужен был металл, а послать туда больше было просто некого.
Неужто и впрямь священниками, о которых просил Минька? Так это с его стороны было скорее воплем отчаяния. Да и предназначались они изобретателем не для того, чтобы решить многочисленные загадки тех мест, а хоть как-то успокоить обезумевший от страха народ.
— Я все равно поеду, — коротко сказал Константин. — Если мои люди по неосторожности выпустили этих иблисов на свободу, то хуже уже не будет.
Эмир медленно покачал головой.
— Если бы это случилось, то посылать к тебе гонца было бы уже некому, — медленно произнес он. — Твои люди встретились с ангелами, которых величайший поставил караулить узилище иблисов. Потому они еще и целы. Светлые силы, как и их создатель, милосердны и поначалу всегда предупреждают, давая время, чтобы человек догадался и ушел. А вот если он медлит, тогда они уже… — Он вновь замялся, подыскивая слова поделикатнее, и наконец нашел их: — Действуют более решительно.
— Ты хотел сказать — они начинают убивать, — медленно произнес Константин.
Абдулла молчал, всем своим видом давая понять, что его друг угодил в самую точку, но подтверждать это словесно он, эмир, не намерен.
— Что бы ни случилось, — медленно произнес он вместо этого, — я всегда буду на стороне твоего Святослава. И лучше будет, если ты перед отъездом напишешь завещание. Я вовсе не хочу тебя пугать, но это действительно очень опасно.
Выехал Константин не сразу. Прислушавшись к настойчивым уговорам эмира, он согласился на то, чтобы дать своим людям на сборы весь завтрашний день. Да и сам, исходя из принципа «Чем черт не шутит», завещание все-таки написал. Хватило времени и на посещение всех ученых мужей, причем Константин, как бы ни был рассеян — предстоящая поездка не выходила из ума, — поневоле восхитился теми познаниями, которыми обладали булгарские ученые, особенно касающимися географии.
У них имелись и карты, вычерченные весьма тщательно. На одной из них были показаны как раз те земли, куда государю всея Руси вскоре предстояло отправиться.
— А сколько понадобится времени, чтобы перечертить ее? — спросил он у эмира.
Тот перевел вопрос смуглому сухощавому Ибн ан-Нугману, нетерпеливо выслушал обстоятельный ответ ученого и сокрушенно развел руками:
— Он говорит, что не менее пяти дней, иначе из-за спешки на новой карте непременно появятся неточности, и тогда она принесет тому, кто захочет ею воспользоваться, больше вреда, чем пользы. Мудрые говорят, что хуже неведомого пути может быть только ложный путь.
Заметив расстроенное лицо Константина, эмир что-то коротко сказал ученому. Тот в ответ только неопределенно пожал плечами, затем столь же лаконично ответил, тяжело вздохнув при этом.
Абдулла лукаво улыбнулся и, повернувшись к Константину, произнес:
— Из уважения к столь дорогому гостю почтенный Ибн ан-Нугман хотел бы подарить ему этот бесценный свиток, питая надежду на то, что он может помочь ему и его спутникам. Если ты примешь дар, то почтенный Ибн ан-Нугман будет знать, что он сделал все возможное, чтобы друг его эмира вернулся целым и невредимым из своего опасного путешествия.
— Вроде бы он говорил не так длинно, — подозрительно заметил Константин, усомнившись в добровольности дара.
— У нас такой язык. Говорим многое, но очень коротко, — нашелся эмир.
— Но я… — неуверенно начал было Константин, однако Абдулла быстро перебил его:
— А еще он говорит, что если ты откажешься взять его, то хозяин этого дома будет очень долго терзать себя иссушающими тело мыслями — за что ты обиделся на него, отказавшись от дара, преподнесенного от всей души. Так? — Эмир повернулся к ученому и вновь что-то коротко произнес по-булгарски. А может, и по-арабски — для Константина оба языка все равно были совершенно незнакомы, а потому одинаковы.
Ибн ан-Нугман, судя по унылому выражению его лица, был несколько иного мнения, но все равно послушно кивнул, соглашаясь со своим эмиром, трясущимися руками взял карту и протянул ее Константину, произнеся на ломаном русском:
— Возми.
Затем он что-то очень долго говорил самому Абдулле, поминутно указывая на небо, на землю и даже один раз на свою пиалу с зеленым чаем.
Выслушав его, эмир вновь повернулся к Константину и коротко перевел:
— Он говорит, что очень рад.
— А сейчас он вроде бы говорил намного длиннее твоего перевода, — заметил Константин.
— У нас такой язык. Говорим немногое, но очень долго, — усмехнулся Абдулла.
— Тогда ты скажи ему, что я прекрасно сознаю, какая величайшая ценность попала в мои руки, буду с ней обходиться весьма бережно и по возвращении непременно верну ее, — попросил Константин, желая хоть как-то успокоить старика.
Эмир послушно перевел сказанное, выслушал очередной старческий монолог, с трудом сдержал улыбку и произнес:
— Он будет молить всемилостивейшего, чтобы ты вернулся невредимым.
На следующее утро небольшой караван из пяти ладей отплыл вверх по Каме. Поначалу берега ее были густозаселенными, так что ночевали русичи исключительно в селениях, жители которых предоставляли им и крышу над головой, и горячий ужин.
Два толмача, приданные эмиром, строго следили, чтобы ни один из пяти десятков путников не остался без подушки и одеяла, чтобы еды хватило на всех, словом, обеспечивали максимально возможный комфорт. Затем селения стали появляться все реже и реже. Людям все чаще приходилось устраиваться на ночлег под открытым небом.
Слева показалась полноводная река, в которой Константин с некоторым замешательством определил Вятку. Конечно, как учитель он был обязан хорошо знать географию и даже неоднократно подменял заболевших коллег, когда географов в школе больше не оставалось, — все так. Но одно дело тыкать указкой в голубоватую извилистую полоску на карте, и совсем другое — пытаться с этими книжными знаниями сориентироваться на реальной местности.
Оставалось лишь надеяться на то, что он не ошибся, к тому же никаких других столь же больших правых притоков у Камы вроде бы не имелось.
Точно по этому же принципу через пару дней он определил и приток с правой от себя стороны. Это могла быть только река Белая. Значит, следующей относительно крупной рекой по этой стороне будет Чусовая.
Вскоре показалась и она. Вообще-то, булгары называли ее иначе, но это была именно Чусовая. Во всяком случае, других таких же быстрых и больших притоков у Камы вроде бы не было. Константин и угадал ее по стремительному течению. Подниматься по ней на веслах смысла не имело, поэтому путешественникам пришлось причаливать к устью реки и дальше продвигаться по каменистому берегу.
Хорошо, что предусмотрительный Абдулла выслал целую конную сотню сопровождения, причем каждый из всадников имел не одну и даже не две, а три свободных лошади. Половину из них они и передали Константину и его спутникам.
Путешествие по предгорьям Урала особо ничем не запомнилось. Несмотря на дневную жару, ночью было прохладно, поэтому спалось сладко. Зверье путешественников тоже не тревожило, так что повод для беспокойства появился лишь незадолго до прибытия к крепости, которую люди Миньки успели за это время поставить.