— Все в руках всевидящего, ибо только по его велению… — начинал кто-то из слушателей, но проповедник, назвавшийся Убейдуллой, мгновенно перебивал его:
— Аллах не повелевает творить зла, но оно происходит каждый день и каждый час. Неужто оно исходит от него? И я отвечу — нет и трижды три раза нет! Все это совершают люди.
— А вот мулла сказал… — вновь подавал кто-нибудь голос, и вновь его перебивал Убейдулла:
— Муллам это выгодно, потому что они освящают этим существующий порядок, утверждая, что так решил всевидящий. На самом же деле он создал людей равными, ибо все мы — дети Адама. И вот я спрашиваю вас, до каких пор вы будете терпеть?!
Проповедника нимало не смущали и каверзные вопросы суннитов, каких в городе тоже хватало. На любой из них он отвечал с такой быстротой, будто готовился к ним загодя.
— А вот я сам читал в «Сахих Бухари»[149] в «Книге о божественном промысле»… — начинал сомневающийся и тут же получал встречный вопрос:
— А знаешь ли ты, несчастный, что аль-Бухари, написавший эту книгу, собрал около шестисот тысяч хадисов, а в нее поместил всего семь тысяч двести пятьдесят? Ответь мне, почему он отверг из каждой сотни девяносто девять хадисов и почему выбрал всего один?!
— Он решил, что они неправильные, — нерешительно мямлил человек.
— Нет, все гораздо проще. — Смуглая сухая ладонь проповедника рубила воздух в такт его словам в опасной близости от лица сомневающегося, заставляя его испуганно втягивать голову в плечи и отбивая всякое желание к дальнейшим расспросам. — Аль-Бухари — великий человек, но тот сборник, что ты читал, — ложный. Его просто подменили, потому что те хадисы, которые он на самом деле включил в него, муллы, имамы и кадии посчитали опасными. Они испугались, что люди начнут задумываться о том, почему одни богаты, а другие — бедны, почему везде, куда ни глянь, царит несправедливость. Знаешь ли ты, что сказал величайший, когда Мухаммед спросил его о богаче? Он ответил, что после смерти тот обречен идти через сирах[150] с мешком за плечами, в котором собрано все его богатство. Как ты мыслишь, почтеннейший, — обращался он к одному из самых старых и беднее всех одетых. — Сумеет ли богач пройти через него с такой ношей за плечами?
Тот, приосанившись, степенно отвечал:
— Я думаю, что ему никогда не пройти этого моста.
— Седины убелили твои волосы, а тяжкий труд согнул твою спину, но купцы, старейшины и имамы не сумели отобрать у тебя твой острый ум, уважаемый. И ты необычайно мудро ответил, за что тебе низкий поклон. — Убайдулла, прижав руку к груди, склонял голову перед стариком и тут же продолжал:
— Неважно, какое из мест каждый из вас считает более святым[151], ибо все вы истинные правоверные, у которых достаточно разума, чтобы прислушаться к пророческим словам, а значит — братья. Скажу об ином. По известному поверью, мы пересекаем этот мост, сидя на спине животного, принесенного в жертву, но никому не ведомо, удастся ли преодолеть его. Однако я знаю способ, который позволит сделать это наверняка. Животное глупо, пройти через мост надо, сидя на спине человека неправедного и лживого. Готовы ли братья принести эту жертву всеслышащему?!
Горящий взгляд проповедника впивался в самую душу каждого из его слушателей, завораживая людей, полностью подчиняя их своей воле, и в то же время вдохновляя на великие дела и вселяя уверенность, что все будет хорошо.
Ни глава города — старый Рашид ибн Абд ал-Ма-лик, ни прочие старейшины, убаюканные внешним спокойствием и увлеченные подсчетом торговых прибылей, как-то не заметили первоначального этапа этих проповедей, когда можно было что-то исправить. Когда очнулись — стало уже поздно.
В то время, как Вячеслав был уже в Крыму, в символическую ночь фатху мекка[152] проповедник вопросил, готовы ли они очистить свой родной город Темир-Капи[153] от нечестивцев, разжиревших на их горе и бедах, точно так же, как в эту же самую ночь на восьмом году хиджры[154] был очищен от идолов главный храм Мекки — священная Кааба? Единодушное молчание было самым красноречивым ответом. Ядовитые зерна ненависти взошли в людских сердцах, и они готовы были на все.
Вот только многие мекканцы в тот день стали мусульманами, а теперь многим дербентцам предстояло стать жертвами.
Чтобы усилить впечатление и добавить символики, о сроках начала восстания Убейдулла сообщил не сразу, а через неделю, в ночь лейлят аль-кадр[155], то есть «ночь предопределений». Он сказал, что сам Джабраил[156] передал ему повеление аллаха принести великую жертву всемогущему в день уразабайрам[157]. А помогать истинно верующим прилетит Азраил[158].
Кроме того, он заявил, что теперь пришла пора открыться и ему самому. Оказывается, он не просто бродячий проповедник, желающий людям счастья, но принадлежит к старинному роду, который еще сто лет назад правил далеко отсюда по законам справедливости, добра и блага. Поэтому его предков свергли, и с тех самых пор они были вынуждены скитаться по земле, не находя нигде приюта.
Обычно в первый день ураза-байрама, да и в последующие тоже, люди побогаче резали скотину. Она приносилась в качестве жертвы, очищающей мусульманина от грехов. На этот раз случилось то, что должно было случиться, — жертвой стали люди.
Убейдулла, верный заветам первых мутазилитов, не щадил ни иудеев, ни буддистов, ни даосистов, ни христиан, ни своих же мусульман[159]. В городе началась великая резня. Из купцов уцелели лишь немногие, успевшие добраться до своих кораблей и немедленно отплыть из этого страшного места.
Имамы и муллы не дождались в тот день своих фитр[160]. Точнее, они были поднесены, но в виде ножей и острых сабель.
— Это ислам вероломства, подкупа и лжи! — горланили опьяненные кровью люди, громя медресе.
— Это те, кто сеял в наших сердцах нечистоты обмана! — и седых стариков-мулл кидали в костер, ярко пылавший на площади.
— Это те, кто пьет из нас кровь и заставляет нас угождать им и кланяться! — и следом за ними наступала очередь купцов.
Если бы воины сохранили верность властям, возможно, с бунтом и удалось бы справиться, но Убейдулла был умен. Именно их он в первую очередь одурманил сладкими речами, и именно они составили основную силу нападавших.
Спасения не было нигде. Даже те, кто успел укрыться в соборной мечети или в бывшей резиденции наместника Сасанидов, получили лишь временную отсрочку.
Часть жителей попыталась прорваться через крепостные ворота, но и Кырхляр-Капы[161], и Орта-Капы[162] были закрыты, а отряды угрюмых воинов, стоящие возле них, не позволяли усомниться в дальнейших намерениях бунтовщиков.
К тому времени, когда Вячеслав расположился у стен Дербента, некогда скромный проповедник успел назначить себя эмиром ал-умара[163] и распоряжался в городе как полновластный единоличный правитель.
Никто не смел сказать поперек ни слова — это было слишком опасно.
Прекрасно понимая, что Убейдулла сейчас находится на пике своей власти, воевода продолжал медлить, не решаясь идти на кровопролитный штурм, расположив оставшиеся у него полки в версте от города.
Самый лучший, во всяком случае бескровный вариант — взять город на измор — отпадал сразу. Для этого необходимо окружить его полностью, а как это сделать, если от главной цитадели Нарын-Кала тянутся до самого моря сразу две параллельные стены и южная сторона целиком свободна.
Можно было бы попытаться выкупить у купца-рассказчика часть его товаров вместе с кораблями, чтобы высадить десант на южную сторону, но Вячеслав об этом как-то сразу не сообразил, а потом было поздно — тот ушел вверх к устью Волги. К тому же, поразмыслив, воевода пришел к выводу, что блокировать город полностью все равно не получится. Оставались горы, которые не оцепишь.
Попытка взять город со стороны моря была бы тоже обречена на провал. Дело в том, что нежилая приморская часть, заключенная между двух стен, была некогда отсечена еще одной стеной-перемычкой, параллельной морскому берегу и создающей для штурма весьма неприятное препятствие.
Тем более что спецназ мог бесшумно вскарабкаться на стены и вырезать часовых лишь при их обычной, если можно так выразиться, стандартной степени бдительности. Теперь же не только влезть на стены, но и незаметно приблизиться к ним представлялось архисложным.
Как назло, еще один торговец, проплывавший мимо Дербента на север, сообщил Вячеславу, что о беде, постигшей этот город, уже прознали в самой Шемахе — столице Северного Азербайджана. Теперь ширваншах Фарибурз III спешно собирает войска, чтобы покарать обезумевших и отомстить за своих купцов, которые погибли в городе во время резни.
После дотошных расспросов воевода выяснил, что эта угроза нешуточная, так как ширваншах в состоянии выставить несколько десятков тысяч одной только конницы. Разумеется, что-то купец преувеличивал. Но в любом случае это сила, с которой нужно считаться.
Кое-что об этой стране Вячеслав знал из листочков Константина, где было отмечено, что государство ширваншахов тянется от реки Куры на юге и до реки Самур на севере. Правители Дербента отделываются от них малой данью, но номинально город входит в состав их го