Но не тут-то было. Лишь когда с тыла в ряды мусульман врезалась невесть откуда появившаяся многочисленная конница, Убейдулла окончательно понял, что это была всего-навсего ловушка, которая теперь прочно захлопнулась.
Он с тоской оглянулся назад в ожидании невесть какого чуда, хотя прекрасно понимал, что это конец, но то, что увидел проповедник, вселило в него еще большую печаль. Оказывается, крепостные ворота все это время были распахнуты настежь.
— Ворота! Скачи обратно, прикажи закрыть ворота! — крикнул он одному из своих помощников.
Тот кивнул и вместе с десятком всадников стал прорываться обратно в город. Попытка была безуспешной, но в это время до людей, оставшихся там, очевидно, дошло, что их предводитель погибает вместе со всем войском. Промедли они еще немного, и враг ворвется в Дербент. Ворота стали медленно закрываться, но до конца створки не захлопнулись — что-то или кто-то мешал это сделать.
Полсотни спецназовцев, посланных Вячеславом еще за два дня до этого в глубокий обход, сумели вскарабкаться на стену. Сразу после того как Убейдулла вклинился в пеший русский строй, они бросились к воротам, где завязался кровавый бой.
Когда конные дружинники ворвались в город и пришли им на выручку, в живых было только четверо — младший брат Торопыги Алексей, первенец ярла норвежцев Эйнара — Эйрик Разящая молния, отчаянный Сбой, о характере которого красноречиво говорило само имя[165], и проворный Плутыш.
Израненные воины прижались спинами друг к другу и продолжали отбиваться от отчаянно наседавших горожан. Те дрались неумело, но уж больно много их собралось подле ворот. С трудом удерживая равновесие на скользкой от крови земле, они чуть ли не вслепую отмахивались от врагов и не выпустили из рук сабель даже тогда, когда пришла подмога, — пальцы намертво впились в рукояти, так что товарищам пришлось им помогать.
Когда войско шахиншаха через неделю прибыло под стены Дербента, его уже встречал русско-прибалтийский гарнизон. Младший брат Фарибурза III Гершасп, названный так в честь своего отца, поначалу был настроен весьма воинственно, потребовав отдать ему город. В качестве платы за его взятие он разрешал русичам забрать ту добычу, которую они успели захватить, но и только. Иначе…
Впрочем, что ему делать, если будет иначе, царевич не знал и после рассказа его посольства о том, что они увидели в городе, несколько приуныл. Оказывается, судя по тому, как русичи хозяйственно там обустраивались, они прибыли всерьез и надолго.
Через пару дней мучительных раздумий, видя неуступчивость русских воевод, он повторил свое требование.
Русичи внимательно выслушали послов, покивали, а затем некто Вячеслав кратко ответил им:
— Я люблю, когда ко мне приходят с просьбой. В этом случае я еще могу к ней прислушаться, если буду в добром расположении духа. А что касаемо повелений, так пусть ваш Гершасп идет в свой гарем и повелевает там.
Смягченный во сто крат ответ был передан Гершаспу, который для начала впал в очередное буйство, затем — в глубокое раздумье. Еще позже, смирив гордыню, он позвал к себе в шатер старого мудрого Ахситана, который был советником еще у его отца, причем с самых первых дней правления, и спросил, что тот думает по этому поводу.
Ахситан погладил свою седую бороду и сказал, что ссориться с могучим северным соседом, когда хватает врагов на юге, совсем неразумно. Джелал ад-дин Манкберни, утвердившийся на юге, разгромив Грузию и покорив Ирак-Аджми, Фарс и соседей-ильдегизидов[166], теперь вроде бы угомонился, проводит дни в неге и праздности, но кто знает — надолго ли.
Имея такого человека среди своих южных соседей, войско лучше держать готовым к любым испытаниям. Всем известен горячий нрав Манкберни, его отвага и воинская доблесть. Да и неумелым полководцем его тоже нельзя назвать. Ахситан не присутствовал при этом, но знающие люди рассказывали, как он храбро сражался с монголами и даже не раз громил их тумены.
— Кстати, об этих нечестивых язычниках. Помнится, что твой лучезарный отец, правитель Гершасп I, мудро уклонился от битв с монголами, этим зловонным порождением шайтана, которые как саранча орудовали у наших соседей, — неторопливо произнес он.
— Ну и что? — буркнул юный Гершасп.
— А то, — пояснил советник, все так же неспешно поглаживая свою бороду. — Что эти же войска, которые не ведали поражений, потом были разбиты в пух и прах теми самыми русичами, которые сейчас хозяйничают за этими толстыми стенами.
— И не высовывают за них своего носа, как самые последние трусы, — вскипел горделивый упрямец. — О-о-о, как я был бы счастлив, если бы они осмелились все-таки выйти и сразиться со мной, ибо я точно знаю, на чьей стороне была бы победа!
— О-о-о, как я страшусь того, что они осмелятся все-таки выйти и сразиться, — в тон Гершаспу произнес Ахситан. — Ибо я тоже знаю, на чьей стороне была бы победа!
— Ты думаешь? — уставился на советника царевич.
— Нет, — покачал тот головой. — Тут не нужно думать. Я просто уверен в этом. К тому же превратности любого сражения таковы, что даже в случае победы не все полководцы доживают до часа своей славы. А ведь ты первый наследник, которому нельзя погибать, ибо у твоего брата еще нет сыновей.
— Но я же не могу уйти с пустыми руками, — взвыл Гершасп.
— Надо послать еще одно посольство, — пожал плечами советник. — Но уже с просьбой. Возможно, что русичи согласятся поделиться, если с ними говорить чуть иначе.
— Унижаться перед неверными, — снова вскипел царевич.
— Это будет не унижение, но наша военная хитрость. Мы таким образом узнаем их планы. Если они хотят войны с нами, то снова откажут, а если у них нет черных мыслей, то они должны согласиться. Как знать, может, они даже вступят с нами в союз. А он нам ох как сгодится. Купцы доносят, что, несмотря на смерть своего страшного предводителя, монголы еще сильны. Они не оставили мыслей о покорении здешних земель. В такие неспокойные времена надо иметь крепкую подпорку, чтобы удержаться на ногах.
— С неверными! — не удержался от саркастического замечания Гершасп.
— А хоть бы и так. Мудрый правитель даже иноверцев может обратить во благо своей стране и своим подданным. Что же до твоего старшего брата, то я сам переговорю с ним, когда мы вернемся. Я скажу, что ты проявил чудеса мудрости и лишь благодаря тебе мы заключили почетный мир и даже взяли часть добычи.
Гершасп после этого разговора всю ночь пил лучшие шемаханские вина, глотая их как простую воду, но затем благоразумие взяло верх, и он отправил во главе посольства, третьего по счету, старого мудрого Ахситана.
Вячеслав вначале хотел было вновь отказать. Ну в честь какого праздника он должен делиться с теми, кто приехал на готовенькое и пальцем о палец не ударил. Затем он вновь вспомнил слова Константина о дружбе со всеми соседями или хотя бы о нейтралитете, если уж они такие козлы, после чего лукаво склонил голову набок и ответил согласием. Правда, он тут же уточнил, что ни золото, ни серебро он отбирать у своих воинов не собирается, а самовольно отдавать ту часть добычи, которая предназначена царю, тоже не имеет права.
— Однако здесь еще есть то, что не принадлежит никому, потому что на Руси нет рабов. Я имею в виду оставшихся в городе жителей. Их ты можешь забрать. Всех я тебе не отдам — кое-кого оставлю, но не меньше половины брат твоего шахиншаха получит, а то и впрямь негоже такому великому воителю возвращаться с пустыми руками. В конце концов, не его вина в том, что он не успел взять этот город.
Это решение Славка принял, исходя из принципа «На тебе, боже, что мне негоже». Ни к чему держать в городе столько народу, исповедующего ислам, да еще с таким фанатизмом. Как знать, может, в голове у кого-нибудь из правоверных так прочно угнездилось учение погибшего безумца, что спустя месяцы, да пускай даже годы, он вновь затеет какую-нибудь авантюру. Гарнизон здесь предполагалось оставить очень большой, не меньше тысячи, но все-таки рисковать лишний раз ни к чему.
Да и некуда было Вячеславу девать этих людей, которых захватили в плен после разгрома Убейдуллы. Порядок в городе под присмотром воинов они навели, а теперь куда? А тут как раз появлялась возможность вроде бы оказать соседям некую уступку и тем самым сделать шаг навстречу мирному и почти полюбовному соглашению.
Тем более что этот спокойный старик представлял собой явный контраст с первыми послами, горделивыми и надменными, которые даже голову держали так неестественно высоко, устремив подбородок в собеседника, что создавалось впечатление, будто они и впрямь проглотили то ли кол, то ли копье.
Да и слова они цедили чуть ли не сквозь зубы, всем своим видом выказывая презрение к собеседнику. Этот же человек говорил мягко и осторожно, улыбался, весело щуря глаза, и даже пытался шутить.
Особенно Ахситан оживился, когда после его осторожных намеков на подписание мира и установление границ, как это должно быть у добрых соседей, воевода русичей не мялся в нерешительности, не потребовал каких-то уступок, а, особо не чинясь, почти сразу дал согласие, заявив, что Дербент — хорошая граница и нарушать ее он не собирается. Во всяком случае, до тех пор, пока мир не будет нарушен шахиншахом.
Правда, заключать военный союз воевода отказался, предложив взамен, чтобы Фарибурз III послал посольство к его государю. Пускай, мол, они сами договариваются друг с дружкой.
В течение недели три десятка суровых воинов Гершаспа сбивали в кучу и выводили за пределы города людей, оставшихся в живых. В основном это были старики, женщины и дети.
Зная, что их ждет, некоторые из них бросались в ноги воеводе русичей, умоляя оставить их и уверяя, что еще могут пригодиться. Многие даже соглашались принять православие. Таких выслушивали, крестили и оставляли.
Иные же, не желая жить рядом с иноверцами, сами вызывались уйти. Пусть неволя, но у своих, правоверных.