Еще не в каждом княжестве и пфальцграфстве был известен указ императора, который он издал в 1231 году в Вормсе, а перед Константином уже лежал его текст.
Может быть, даже в Европе далеко не каждый из могущественных королей и прочих многочисленных властителей слышал про указ Григория IX о введении монашеской инквизиции, которую с 1233 года доверили псам господним[170], а вот Константин уже имел этот текст.
Да и перевод «Корпуса канонического права»[171], изданного Григорием IX, составленный старым знакомым, доминиканцем Раймондо Пеннафорте, тоже появился у Константина всего через два месяца после его выхода в свет.
— Смотри, Евпатий, — заметил тогда Константин своему боярину, показывая листки бумаги. — Казалось бы, что каждый властитель хочет держать и на самом деле держит свои помыслы и чаяния в глубокой тайне, порой не доверяя их даже самым ближним, но как только он издает какой-либо указ или иной документ, так сразу можно понять, чего он на самом деле хочет, к чему стремится, о чем мечтает. Надо только внимательно его прочесть, а читая, думать не о том, что человек в нем говорит, а зачем он это говорит. Поняв это, можно угадать и его дальнейшие поступки. Хочешь, предскажу, что будет дальше? — усмехнулся он.
Так что, когда купцы с ужасом рассказывали русскому царю о кострах, ярко запылавших в Тулузе, Альбе, Кагоре и Нарбонне, Константин не удивлялся — одно неизбежно следовало из другого. Если иметь в руках всего несколько звеньев, то, следуя логике, можно спокойно восстановить всю цепочку.
И Евпатий Коловрат тоже не удивлялся, услышав про костры и еретиков. Зато он дивился своему государю, столь точно предсказавшему все задолго до случившегося.
Вообще, все, что касалось германского императора и римского папы, находилось под особым контролем. Причина тому была проста — именно Священная Римская империя наряду с Францией являлась основным поставщиком рыцарей-авантюристов, которым не сиделось дома.
Если Фридрих II помирится с римским папой, то это может очень жестоко отозваться на Руси. Тем более что после внесения выкупа датского короля Вальдемара II пришлось освободить, а он после своего плена особой любви к Руси тоже почему-то не питал.
В таких условиях даже два или полтора месяца ожидания новостей — непозволительная роскошь, а если начинать все выяснять в подробностях и деталях, то запросто могло получиться, что это донесение уже никому не нужно.
Вот почему первая заповедь всех русских разведчиков того времени, вне зависимости от того, осуществляли они официальную дипломатическую миссию или числились простыми подручными купцов, гласила: «Узнай и отправь весть, а уж на Руси разберутся, худое или хорошее она предвещает».
Иной раз не обходилось и без накладок. Согласно донесению, полученному в 1234 году, римским папой был объявлен крестовый поход, но в нем не сообщалось, против кого именно. Константин хорошо помнил, что следующая попытка освободить святые земли должна была состояться не раньше конца сороковых годов. Альбигойцы отпадали тоже — головешки на юге Франции уже затухали.
Логический вывод напрашивался только один: цель похода — Русь. Логику подкрепляли и некоторые рассказы о характере римского папы Григория IX. Ему было уже восемьдесят лет, когда он в марте 1227 года возложил на себя тиару, но запальчивый и темпераментный старик никогда не отличался любовью к компромиссам и терпеть не мог уступать хоть в чем-то.
Государю пришлось объявить срочный сбор полков, отправить людей для проверки готовности всех прибалтийских крепостей к осаде, немедленно бросить все, что имелось под рукой, в Санкт-Петербург, который не имел надежной защиты. Его и заложили всего-то год назад. Словом, волнений хватило, а спустя две недели выяснилось, что тревога ложная.
Нет, сам крестовый поход был действительно объявлен. Более того, войска герцога Брабантского, а также графов Голландии, Клеве и Ольденбурга уже выступили, но не на Русь.
Оказывается, все эти армии были направлены против взбунтовавшегося племени стедингов, живших между Фрисландией и Саксонией. Положившись на природную естественную защиту своего края, непроходимые болота и целую сеть рек с топкими вязкими берегами, стединги наотрез отказывались платить десятину и покоряться людям графа Оттона Ольденбургского, которые обнаглели настолько, что беззастенчиво глумились над их женами и дочерьми.
После того как все выяснилось, на Николку было жалко смотреть. Парень весь извелся, виня себя за неверное сообщение. Успокоился он лишь тогда, когда Константин прилюдно, на царском совете малого круга, искренне поблагодарил Торопыгу за то, что его люди вовремя известили о крестовом походе.
— Лучше лишний раз побегать, готовясь отразить нападение, которого нет, чем упустить то, которое произойдет на самом деле, — заявил он во всеуслышание.
Зато в другой раз, уже в 1235 году, когда неистовый старец Григорий IX, злобно топая красными туфлями, все-таки сумел организовать долгожданный крестовый поход против Руси, русские полки были настороже.
Впрочем, тут как раз особой заслуги агентуры не было. В роли добровольного «стукача» выступил сам император, который уже давно, со времен своего крестового похода, питал жгучую неприязнь к римскому папе.
И дело было вовсе не в том интердикте, который наложил на него Григорий IX за первоначальное возвращение. Ему стало чисто по-человечески обидно.
Да, он практически не воевал с неверными и гораздо чаще сходился с ними не в грозных сражениях и не в смертоносных поединках, а в шатре переговоров. Да, его договор с египетским султаном ал-Камилом I можно было назвать даже не просто мирным, а союзническим, поскольку император обязался защищать султана от всех его врагов, даже если это будут христиане.
Да, он обязался не допускать, чтобы князья Антиохии, Триполи и других сирийских городов, которые еще находились в руках крестоносцев, в ближайшие десять лет нарушали мир. Да, по договору Иерусалим переходил императору не полностью, поскольку из него исключалась та его часть, в которой была расположена мечеть Омара.
Все это было — ну и что?! И потом, какое имеет значение эта злосчастная мечеть?! Подумаешь, мусульмане тоже смогут сходить помолиться своему пророку. В конце-то концов, все они обманщики — что Магомет, что еврейский Моисей, да и Христос тоже. Разница же между ними лишь в том, что один из них умер на кресте, а двое — в почете[172].
Черт побери, да какова главная цель всех этих крестовых походов?! И что нужно папе, безжалостная мясорубка, уносящая жизни десятков тысяч людей, или все-таки возможность для любого верующего спокойно явиться в тот же Иерусалим и без помех поклониться и гробу господню и прочим святым местам?!
Если первое, тогда святой отец в Риме должен откровенно сказать: «Хочу крови. Хочу, чтобы ее было не просто много, а чтобы она лилась ручьями, жадно впитываемая этой иссохшей каменистой землей во славу Христа». Тогда можно винить императора за то, что он не пролил ее.
Но нет. Поганые лживые уста не изрекают такого кощунства. Григорий IX говорит совсем другое, и в то же самое время его ставленник, иерусалимский патриарх Герольд Лозаннский[173] отказывается возложить корону иерусалимского короля на чело Фридриха. Да что корона, когда он даже не желает совершить простое богослужение в храме.
Ох, какая обида раздирала душу императора.
«Ну, хорошо, ты, как верный пес, по указке своего римского хозяина всячески игнорируешь меня, но при чем здесь остальные верующие?! Почему нужно отдавать в высшей степени загадочный приказ архиепископу Цезареи, чтобы он наложил интердикт на все святые места, пока их не покинет император?
Да тут еще верные слуги папы, тамплиеры и госпитальеры, которые рады насолить. Впрочем, оно и понятно, ведь во главе обоих орденов стоят родные братья, так что тут как раз ничего удивительного[174]. Хотя когда одного из братцев, не в меру ретивого Гарэна, тяжело ранили в приграничной стычке с воинами султана Дамаска и на его место встал Бертран де Тесси, то все равно ничего не изменилось.
И ведь это еще додуматься надо до такой подлости — дать знать египетскому султану, что я намереваюсь совершить паломничество пешком и почти без свиты к берегу Иордана. Даже дату указали, стервецы. А я ведь тогда еще не получил предупреждения от своего доверенного человека, что папа договорился с храмовниками относительно моего убийства. Если бы ал-Камил не оказался таким порядочным и не переправил это письмо мне, то я непременно погиб бы.
Да и с венецианцами, которые, стоило только мне уехать, начали все смелее и смелее нападать на мои владения в Сирии, тоже все ясно. Этим продажным душам лишь бы напакостить удачливому сопернику по торговле. А ведь я, в отличие от них, не только подарил христианам святые места. Я, между прочим, еще и возвратил свободу всем несчастным детям, томившимся, подобно древним евреям, в египетском рабстве, после своего знаменитого детского крестового похода![175]
А кто их продал султану Каира? Да все те же венецианцы. Правда, они открещиваются, но ведь всякий знает, что корабли, которые забирали их из Марселя якобы для переправы на святую землю, принадлежали именно этим торгашам, лишенным совести и чести.
Но самое обидное, что спустя всего два года все тот же Григорий IX, совершив крутой поворот, уже предписывает великому магистру тамплиеров Пьеру де Монтегю исполнять договор 1229 года «во имя мира и поддержания спокойствия на Святой земле». Договор, который заключал опять-таки я!»
Может быть, все это и не всплыло в памяти императора — он мог и умел наступать на горло собственным эмоциям, но не далее как месяц назад верные люди донесли ему, что Рим затих не к добру. А всего неделю назад окончательно выяснилось, для чего в Германии еще летом объявились папские легаты. Оказывается, для того, чтобы подыскать на месте наиболее надежного и сильного претендента на императорский престол.