— Табань, табань! — подгонял Минька мастеровых, прочищавших стволы от нагара — не дай господь, если в нем останется хоть одна непогасшая искорка. — Хорош! Теперь заряды и по ядрышку. А на третий раз доставайте картечь, — предупредил он подносчиков, деловито поджигая первый фитиль, и тут же скомандовал сам себе: — Огонь!
И снова все произошло как в первый раз, с той только разницей, что траектория полета бомб была не столь крутой. Еще три десятка монголов легло в снег, но лава неслась, не замедлив хода.
— Обкуренные они там, что ли? — зло сплюнул Вячеслав и пожаловался Константину: — Я, честно говоря, думал, что они испугаются огненного боя, а им хоть бы хны.
— Я тоже надеялся, — согласился тот с другом. — Но где же воевода?
— Я ему ухо откушу, если через минуту не выедет, — грозно пообещал Вячеслав.
— Если доживем, — пробормотал себе под нос Константин, но Славка услышал.
— С таким-то наводчиком, — тут же откликнулся он. — Непременно доживем. — И крикнул изобретателю во весь голос: — Вот уж никогда не подумал бы, что в разгар боя буду стоять себе, как барин, а ты воевать, да еще как!
Минька, польщенный похвалой, зарделся и отвернул довольное лицо, а Славка устремился к дружинникам.
— Ну что, орлы! — весело заорал он, щуря глаза и внимательно прикидывая расстояние до противника. — Пришла и наша очередь! Арбалеты, товсь! — зычно скомандовал он дружинникам, которые мгновенно изготовились к стрельбе. — Залп!
Русичи били метко. Всадники шли кучно, так что если какая-то из стрел и миновала первую шеренгу, то обязательно находила жертву во второй. Где-то с полтора десятка человек недосчитался монгольский строй, но лава по-прежнему неслась вперед.
— А у меня убойнее получается! — совсем по-мальчишечьи завопил Минька, в очередной раз поджигая фитили.
Только один изобретатель знал, насколько опасно то, чем он сейчас занимается. Хорошо, что самых старых мастеров, которых он самолично учил, как именно, а главное — сколько времени надо прочищать стволы, с ним сейчас не было. Молодые же и не подозревали, что с каждой секундой сокращенного времени ровно на один шанс увеличивается опасность оставления малюсенького катышка непрогоревшего пороха, а следовательно, непроизвольного взрыва. Сейчас изобретатель оценивал его вероятность уже как пятьдесят на пятьдесят.
— Зато у меня быстрее, — откликнулся Вячеслав и снова скомандовал: — Пли!
На этот раз все произошло почти одновременно, картечь смешалась со стрелами, и монгольский строй, разом утратив еще десятка четыре воинов, несколько сбился с бешеного ритма скачки, ставшей не такой уверенной.
— Оп-па! — весело завопил Славка и разухабисто затянул: — Тут мои честные вопли услыхал честной народ. И хотя народу было чем заняться…[206] Пошли, пошли, родимые… Залпом, пли!
Константин оглянулся. Из настежь распахнутых городских ворот выкатывали волны всадников во главе с воеводой. Но уж больно неторопливо все это происходило, точно в замедленной съемке.
— Я с испугу чуть не помер, я с испугу протрезвел, и ору себе, как баба-роженица… Залпом, пли! Эх, твою мать, а они и правда не поспевают!
Да, теперь становилось ясно, что полк воеводы действительно не успевал, тем более что часть монгольской конницы — сотни три, — повинуясь гортанному окрику нарядного всадника, скачущего впереди, уже разворачивала коней в сторону города, рассчитывая своей самоубийственной атакой пусть не остановить, но сдержать русичей, выигрывая драгоценное время.
Впрочем, его было и так предостаточно, чтобы успеть не один, а три раза управиться с жалкой горсткой людей, упрямо сгрудившихся возле синь-камня.
Новый залп картечи снес около двадцати человек, еще один — арбалетный — и десятка полтора на льду, но остальные-то, остальные почти рядом, метрах в трехстах, не больше. Вот уже полетели в ответ и первые монгольские стрелы.
— Теперь наш черед, царь, как ты и обещал! — подбежал к Константину Рашид. — А то на нашу долю так ничего и не останется!
Он по-прежнему весело улыбался, и от этой улыбки у Константина больно защемило в сердце. Понимая, что, скорее всего, он уже никогда не увидит этого неукротимого смельчака живым, пришлось тем не менее соглашаться. Мол, да, пришло его время… Время умирать…
— Давай! — крикнул он. — Только все вместе, — уточнил сразу. — И возьмите на себя тех, что слева, чтобы они не смогли нас обойти, а с середкой мы постараемся управиться сами.
— Давай! — истошно вопил Минька. — Успеем на раз!
— Щиты! — одновременно с ним выкрикнул Вячеслав, и половина дружинников разом кинулась закрывать мастеровых, не имевших доспехов, а оставшиеся сноровисто и ловко начали перезаряжать арбалеты.
— Убирай! — истошно завопил Минька, и дружинники, мгновенно сообразив, тут же отшатнулись от пушек. — Дистанция — сказка! — счастливо завопил изобретатель, подпаливая фитили. — Прямая наводка! Слепой не промажет! Эх-ма!
Рявк! Чавк! И еще четыре десятка монголов на снегу. И тут же залп арбалетов в упор положил еще один десяток, а то и полтора — кто ж сочтет. Левое крыло степняков стало сдвигаться к прореженному центру, но тут на него наскочили булгары и юрматы, и завертелась беспощадная звонкая сабельная карусель, где проигравших нет — есть мертвые, а счастливчик тот, кто окажется всего лишь тяжело раненным.
— Врешь — не возьмешь! — подал голос Константин и скомандовал мастеровым:
— Щиты перенимайте!
Те поначалу не поняли, опешив, уставились на него, хлопая глазами, но после повторной команды сообразили, что готовить пушки времени нет, а вот залп из арбалетов сделать еще можно. Залп! Есть! Но монголы уже совсем близко.
— К синь-камню, — крикнул Константин. — Ставь строй! Щиты не выпускать! — И подосадовал, что мастеровые могут не понять задумки.
Но воевода гонял на учебу всех без разбора. Тех, что в Ожске, вдвое меньше, но все равно гонял, и они поняли, что только этим смогут помочь дружинникам. Не выпуская из рук щитов, люди осторожно попятились, смыкаясь.
— Теснее, теснее щиты, — подбадривал Константин. — Совсем немного осталось продержаться, — хотя и понимал — вранье. На самом деле полк продвинулся за это время метров на сто, не больше, да и то благодаря усилиям в первую очередь самого воеводы. Горыня, чуя свою промашку, рубился впереди всех и даже не закрывался щитом, принимая на бронь все удары.
Между тем центр степняков был почти рядом, да и левый фланг монголов тоже все ближе подступал к синь-камню, несмотря на то что четыре десятка всадников делали все возможное и невозможное. Абдулла-хан и впрямь дал самых лучших, но каким бы ты ни был умельцем, в конном бою в одиночку с дюжиной не совладаешь, а их там как раз и было десяток на сотню.
Словом, картина была ясная. Одну минуту, может, и удастся выстоять, полторы — маловероятно, а две — предел. Злые степные кони совсем рядом, даже храп слышен.
И началось. Дружинники дрались лихо, но это не Галич — косарей нет — а бить с коня намного сподручнее, чем сходиться щит на щит, а уж учитывая возможность зайти с фланга, а то и с тыла — никто ж не мешает — совсем беда.
И на Миньке уже кровь. Чья? Хорошо бы монгольская, хотя какая разница — через минуту все равно польется своя. А у Славки она уже ручьем, все лицо залила, но вроде вскользь, раз рукой еще машет.
«Все, дотумкали скоты, в обход пошли, — понял Константин, почувствовав, что напор врага ослаб. — Еще секунд десять, и сзади стрелами. Ох, нехорошо, когда царь умирает от ран в спине. Да и нечестно — бежал! Сейчас начнется».
Однако ничего не начиналось. Напротив, напор ослаб еще больше. Всадники испуганно визжали, показывая на небо, и один за другим разворачивали коней.
— Мать честная! — ахнул Константин, краем глаза глянув туда же, да так и застыл с полуоткрытым ртом.
— Ну, батя!.. — по-щенячьи завизжал Минька, а воевода истошно завопил:
— Местный поп, отец Василий — бывший прапор КГБ…[207] Давай, отче!..
И тут же снова затянул что есть мочи:
Заорал, господь не выдаст,
И по праведной злобе
Стал кадилом сокрушать супоста-а-тов.
Зрелище было и впрямь еще то — прямо какая-то фантасмагория, да и только. Со стороны Переяславля летел воздушный шар с намалеванной на полотнище страшной красной рожей, раскрывшей пасть с огромными клыками. А в корзине стоял… владыка Мефодий и с ним Слан и еще один монах. Слан закрывал патриарха щитом, а монах…. Словом, ему было плохо.
Сам же патриарх, все время отодвигая мешающий ему щит, громогласно басил:
— Вот я вас ужо, бармалеи, брандыхлысты! Ах вы, шпана драная! Гоги и магоги! — и все в том же духе.
Эффект не был бы так силен, если бы шар летел повыше, как ему и положено. Но он чуть ли не стелился над землей буквально метрах в пятнадцати-двадцати от поверхности.
От ветра шар слегка подавался вперед, а более тяжелая корзина оставалась несколько позади, и создавалось впечатление, будто все эти угрозы выкрикивает страшная образина, нарисованная на шелку. Выкрикивает и хищно выискивает, кого бы первого ей схватить и сожрать.
В рядах монголов царила уже самая настоящая паника. Между тем полк воеводы уверенно вцепился в загривок бегущих, медленно, но уверенно вгрызаясь в него. Да иначе и быть не могло. Монгольская низкорослая лошадка всегда проигрывала в скорости русским коням. Ей бы дальнюю дистанцию, тогда за счет выносливости она бы уравняла шансы, но какое там…
Константин, счастливо улыбаясь, сделал пару шагов назад, наткнулся спиной на шероховатый и почему-то ощутимо теплый выступ синь-камня и замер.
Он не потерял сознания, просто выключился из этого мира, свалившись в иной, зачарованно вглядываясь в чудные видения, проплывающие у него перед глазами.
Картинки были размытые и какие-то сероватые, но постепенно начали приобретать четкость и яркость, а затем и цвет. Более того, из двухмерных, плоских, они начинали на глазах превращаться в трехмерные…