Очнулся он оттого, что кто-то испуганно тряс его за плечи, а еще через миг ему в уши ворвался истошный вопль насмерть перепуганного Славки, причем с середины фразы:
— …проглотил? Да не молчи ты! Где хоть ранили — ответь! Блин, ни черта не понимаю! — И в самое ухо: — Государь!
Константин вздрогнул и отшатнулся.
— Ну, слава богу, — всплеснул руками воевода. — А то у меня аж сердце зашлось. Разве ж можно так народ пугать?
Внезапно толпа дружинников, тесно сгрудившихся перед Константином, раздвинулась, и перед ним появился лекарь-булгарин. Присев на корточки, он некоторое время пытливо вглядывался в лицо царя, сидящего перед ним, затем кивнул, удовлетворившись осмотром, и вынес диагноз:
— Все хорошо.
Дважды повторив эту фразу, он извлек из узелка кусочек чего-то румяно-желтого и приятно пахнущего и бесцеремонно ткнул его прямо в рот Константина.
— На, съешь. Жуй-жуй, а то на ноги не встанешь, — и хитро погрозил пальцем. — Думай в следующий раз, куда можно заглядывать, а где и поостеречься не мешало бы.
Константин попытался встать, но у него ничего не вышло. Тело словно налилось свинцом, и ватные ноги наотрез отказывались держать эту непомерную тяжесть. Кое-как он все же приподнялся, оперся рукой о камень, но тут же, вспомнив, испуганно отдернул ее, хотя ничего похожего на то, что с ним было в первый раз, не случилось. Собственно говоря, с ним вообще ничего не случилось.
— Трогай-трогай, — раздался знакомый голос за его спиной. — Теперь можно. Он не жадный. Что не жует, то и не глотает.
Константин обернулся. Ну, так и есть — Градимир.
— Ты чего ж не предупредил про монголов-то?
Ругаться ему не хотелось, точнее, попросту не было сил. Эх, его бы сюда на пять-десять минут раньше, под свист татарских стрел, под монгольские кривые сабли — иное бы запел, старый козел.
Тот виновато развел руками:
— Я и сам не ожидал. Поверь, что когда мы его решили забрать, то боялись совсем иного. Да и не ведали мы, что Фардух еще жив. Думали, что он давным-давно у Озема с Сумерлой[208] пребывает, которые его Нияну[209] головой выдали, что его уже Злебог[210] терзает вовсю, а он… Ну да ладно. Я смотрю, ты и без нас управился неплохо.
— Управился, — усмехнулся Константин. — Война только начинается.
— Это все так, — согласился Градимир. — Будут еще и боль, и горе, и раны, и смерть. Но ты запомни одно, государь. Самое важное сражение ты уже выиграл. Теперь, что бы ни случилось, пускай даже враги побьют все твои полки, самого страшного уже не произойдет.
— Да куда уж страшнее, — вздохнул Константин. — Это вам, в пещерах уральских, издали наблюдая, рабство родной страны пустяком кажется, а мне так вот нет.
— Не пустяком, — возразил Градимир. — Но и не самым страшным, что могло бы приключиться.
— А что же, по-твоему, самое страшное? — мрачно спросил Константин, потихоньку разминая ладонь правой руки и прикидывая, хватит ли у него сил, чтобы размахнуться и приложиться хоть раз.
Жрец улыбнулся одними губами и заметил:
— Опять выпытываешь, государь? Нехорошо это.
— Ну хоть кусочек будущего ты предсказать можешь?
— Тебе — нет, — сразу же и без малейших колебаний ответил тот. — Меняется оно у тебя все время. Ты из тех редких, кто сам пишет свою судьбу. Да и твои друзья тоже.
— Ну а чем война закончится? — не унимался Константин. — Ты же волхв?
— Да какое там, — пренебрежительно отмахнулся тот. — Вот у тебя настоящий волхв — не чета мне. Даже по небу летает, — заметил он без тени насмешки. — А я так только — глаза людям отвести, чтоб прийти и уйти незаметно, ну и еще кое-что. Пустое все. И вообще, вовремя напомнил ты мне о будущем. Пора. Да, чуть не забыл, — хлопнул он себя по лбу. — Ты же про Мстиславу вопрошал. Или оно тебе уже не надобно?
— Ну почему же, — как можно спокойнее, а то подумает еще невесть чего этот зловредный старикашка, произнес Константин. — Хотелось бы узнать, как там Хозяюшка медной горы поживает.
— Да-а, — протянул неторопливо Градимир, растягивая паузу. — Если бы ты сегодня ее встретил, то разве что по лицу и признал бы, — наконец-то выдал волхв и тут же пояснил: — Поправилась она сильно… после родов.
— Замужем, стало быть, — сделал вывод Константин и нарочито веселым голосом одобрил: — Хорошее дело. Пускай счастлива будет.
Он и вправду был рад за нее. Всем сердцем. Лишь у самого его краешка проступила какая-то грусть, не до конца понятная даже ему самому. С чего бы это?
— Не до замужества ей, — проворчал Градимир, продолжая ласково оглаживать шероховатую поверхность камня. — Сына она растит. — Он немного подумал, пожевал губами, но потом решился и брякнул: — Твоего сына. Святовидом нарекли. А вот с крещением извини, государь, — развел он руками и тут же заторопился. — Пойду я, Константин Володимерович. Ты про должок не забудь, — напомнил напоследок. — А туда больше не лезь, — посоветовал строго, почти приказным тоном. — А то еще раз тронешь не в тот час и не в том месте, так и вовсе туда перешагнешь, даже не заметишь. Обратно же возврата не будет, — и мгновенно исчез.
Так Константин и не успел расспросить его как следует.
А может, оно и к лучшему — чего душу попусту травить?..
…И пришед вои от хана Бату, исчадия диаволова, с умыслами тайными на Переяславль-Залесский, желаша схватити царя Константина, кой о ту пору бысть тамо, и вышед царь с ими ратиться. И изнемог он в сече той, но патриарх Мефодий яко на крыльях воспариша над полем бранным и учаша обличати их деянья мерзки, и убояшися поганыя слов онаго святого старца и бежаша кто куда не глядючи.
Что же произошло под Переяславлем-Залесским незадолго до выступления полчищ Бату? Если отмести в сторону полуфантастическую версию белгородского ученого В. Н. Мездрика, связанную с неким мистическим артефактом, которую почему-то поддержал санкт-петербургский академик Ю. А. Потапов, то напрашивается единственное объяснение случившегося.
Кстати, подобное уже имело место в огромной державе хорезмшахов, куда незадолго до войны прибыл торговый монгольский караван. Он точно так же был задержан по подозрению в шпионаже, после чего товар был изъят, а купцы перебиты.
Думается, что и здесь все прошло по тому же сценарию. Насколько были виноваты купцы или те, кто маскировался под них, за отсутствием данных судить не нам, а царю Константину. Не исключаю, что это было сознательной провокацией монголов, чтобы получить повод к началу боевых действий.
В поддержку моей версии свидетельствует и тот факт, упомянутый в летописях, что монгольские купцы оказали столь серьезное сопротивление дружинникам государя, что в конфликт пришлось вмешиваться самому патриарху, поднявшему горожан на наглых шпионов.
Эпилог, похожий на… Пролог
Эта дорожка не была выстроена людскими руками. Сама Зимушка — статная богиня-гордячка — наметила ее контуры, дыхнув на речную гладь. А уж идущий следом дедушка Морозко — бойкий неугомонный старичок, угадав пожелание повелительницы, укрепил ее как следует, чтоб ни конному, ни пешему опаски не было. Нет на ней ни рытвин, ни ям. Шагай — не хочу.
Правда, кое-где он немного перестарался. Ну чего уж было так тщательно полировать? Не зеркало ведь. Вот копыта у коней и разъезжаются. Впрочем, умная лошадка хоть и ходко идет, а стеречься умеет, ступает с опаской.
Три всадника по реке движутся. Поводья опущены — значит, не торопятся. Переговариваются тоже неспешно — впереди путь долог, успеют наговориться.
За ними следом — множество. Считать начнешь — непременно собьешься. Ясно только, что не одна сотня и не две, а многим больше.
Между всадниками спереди и теми, что сзади, — саженей двадцать пустого места. Догнать никто не пытается. Разве что изредка кто-то один подскачет, но и то ненадолго. Едва распоряжение получит, как тут же назад отступает или еще куда мчит.
— И все-таки не твое это дело, владыка, — произнес лениво средний всадник в алом корзне.
Видно было, что он уже устал убеждать, а если и пытается сделать это в очередной раз, так больше по привычке и надеясь больше на чудо.
— О том давай лучше помолчим, государь, — степенно ответил правый всадник, облаченный в монашескую рясу.
— А ты что молчишь, Слав? Скажи ему хоть что-нибудь.
— А чего я лезть буду, — отозвался левый всадник. — Ты — власть светская, владыка Мефодий — духовная, а как говорила моя мамочка Клавдия Гавриловна, когда паны дерутся, то у холопов чубы трещат. Я же свой поберечь хочу — он мне очень по нутру. И вообще — мое дело команду выслушать, ответить «есть» и выполнить.
— Вот и скрутил бы его, да назад отправил, — послышалась рекомендация среднего всадника.
— Еще хуже будет. Так он хоть при нас, значит, какой-никакой присмотр, а обеспечен. А представь, что будет, если мы его оставим на часок? Он же такой фортель выкинет, что хоть стой, хоть падай.
— И то верно, — с тяжким вздохом произнес средний и умоляюще: — Ну ты хоть бы в возок сел, владыка. Негоже патриарху на коне скакать. Знаешь, как у тебя к вечеру задница заболит?
— Седалище, — строго поправил всадник в рясе. — Это у боярина какого, воеводы, да даже и у царя задницы. А у меня — седалище. А что до болей, то для того и еду, что жажду выяснить — каково воину приходится, когда он целый день в седле должен провести.
— Да что ты с ним разговариваешь, — чуть ли не зевая, вновь вступил в разговор третий всадник. — Ему теперь после полета на воздушном шаре с красной рожей все гоже. Я только удивляюсь, как он на войну на шаре не полетел? Или ты, владыка, испугался, что ветер не в ту сторону подует?