Паспорт у Якоря был баклужинский, поэтому в светлое время суток он в территориальные лыцкие воды старался без нужды не соваться. В тот самый час, когда над левобережьем начинает розоветь и золотиться закат, а правобережью ещё хоть бы хны, за кормой плеснуло не по-рыбьи, затем на борт легла пятерня с перепонками – и показалась лягушачья морда размером чуть меньше человеческой. Глаза – как волдыри.
– Ну и чего? – лениво спросил Якорь.
– Да за тобой послали… – простуженно, с хрипотцой, отвечал речной житель.
– А чего надо? – всё так же равнодушно осведомился старый флибустьер речных затонов.
– В Лыцк кое-кого переправить…
– Обождут… – обронил Якорь. – Стемнеет – тогда…
– Не! Не обождут… – сказал водяной. – Велено: прямо сейчас…
Якорь потянулся.
– Слышь, Хлюпало… – поинтересовался он через зевок. – А хочешь, гребень на дембель подарю? Бороду расчёсывать…
В следующий миг лодка резко накренилась, и контрабандист едва не вошёл торчмя головой в пологий скат реки.
– Ты чего?! – заорал он. – Шуток не понимаешь?..
Лягушачий рот распялился ширше прежнего.
– Не-а!.. – хрипловато и глумливо отозвался Хлюпало. – И те, что тебя ждут, – тоже…
– А кто ждёт?.. – малость ошалев, спросил Якорь.
– «Херувимы» ждут… Погранцы ждут… Президент…
– Какой ещё, в жерлицу, Президент?..
– Какой-какой… Портнягин!
– Да поплыл ты… куда подальше!.. – пробормотал Якорь, но мотор всё-таки запустил…
Чёрт его знает, Президент не Президент, но народ на берегу скрытого от посторонних глаз затончика собрался и впрямь крутой. Заплатили столько, что Якорь поначалу глазам не поверил. Правда, предупредили: лучше сам утони, а клиента – доставь. Сказали, где высадить, сказали – встретят… А когда Якорь заикнулся, что хорошо бы до сумерек подождать, – успокоили: мол, никто ничего не увидит и не услышит. Стало быть, колдуны.
Клиент оказался грузным, лысым и бородатым. Одет в рясу. Не иначе – шпион.
– Слышь, – сказал ему Якорь, присмотревшись. – А ведь я тебя уже однажды в Лыцк переправлял… Понравилось, что ли?..
Правый берег был ещё позолочен закатом, а по левому уже воровато крались сумерки лиловых денатуратных тонов, когда баклужинцы внезапно и без каких-либо видимых причин подняли заставу в ружьё. С недоумением и тревогой наблюдали пограничники Лыцка за странными действиями противника. Такое впечатление, что их баклужинские коллеги с минуты на минуту ожидали нападения со стороны Чумахлы – из глубины своей же собственной территории.
Дальше началась и вовсе какая-то загадочная чертовщина. На шоссе загремели взрывы. Вне всякого сомнения, кто-то с боем прорывался к мосту. Неистово полосовали прожектора, слышались надсадные команды. Затем суматоха перекинулась на левый берег. Неизвестно откуда взявшиеся толпы молодых и не слишком молодых граждан Лыцка хлынули на шоссе, заполнили терминал, проникли к шлагбауму. От них-то и стало известно, что комсобогомолка Ника в одиночку средь бела дня грабанула краеведческий музей в Баклужино, похитила чудотворный образ Лыцкой Божьей Матери и теперь направляется, осенённая благодатью, прямиком к блок-посту.
Начальник лыцкой заставы попробовал связаться со штабом, но, пока связывался, на шоссе в скрещении прожекторных лучей показалась одинокая стройная фигурка в чёрной, прекрасно сидящей рясе. Видно было, как не в силах противиться чудотворной силе иконы пятятся и, роняя оружие, повзводно простираются ничком поганые пособники колдунов. Шлагбаумы поднялись сами собой…
Единственный человек на баклужинской стороне, не павший ниц и не пустившийся наутёк, сидел на обочине, выставив перед собой босую ступню, и оцепенело смотрел, как шествует мимо большеглазое существо в чёрной рясе и с иконой в руках.
Поравнявшись с убогим, Ника вдруг остановилась и, видимо, по наитию навела на него чудотворный образ. Лишь тогда бедняга сообразил, что давно уже пора удирать. Вскочил – и стремглав кинулся прочь, припадая на правую ногу и стараясь касаться покрытия лишь кончиками пальцев… Однако не удержался и с маху ступил на асфальт всем весом. Повалился, обмер в ожидании боли… Потом, отказываясь верить в случившееся, сел, ощупал пятку. Пятка была как пятка – без каких-либо излишеств.
Ошалело перевёл глаза на удаляющуюся по мосту Нику… Это уходило счастье: безбедные сытые дни, шорох зелёных кредиток в кепке и – чем чёрт не шутит! – благосклонность какой-нибудь состоятельной натуралки, уставшей от натурализма…
– Да чтоб тебе пусто было!.. – плачуще выкрикнул он, грозя кулаком вослед чудотворице. – Ведь только-только жить начинал!..
Коньяк «Старый чародей» чумахлинские виноделы гнали в основном на экспорт.
– Вмажем!.. – решительно сказал Выверзнев, разливая по трём стопкам благородную влагу. – За удачу!.. Без неё нам сегодня – аминь…
Дело происходило в бывшем кабинете Толь Толича.
– Кому удача, а кому…
Полковник Лютый не договорил, скривился и безнадёжно махнул рукой. Сильно переживал.
– Толь Толич… – укоризненно молвил Николай. – Ну ты что, Кондратьича не знаешь? Разжалует сгоряча, потом снова пожалует… при случае… – Он взглянул на часы. – Однако они уже там к мосту подходят… Матвеич!.. С чудесами точно проколов не будет?..
Матвеич принял стопку без закуски, пожал мятыми плечами и возвёл скучающие глаза к потолку – то ли прикидывая, то ли дивясь наивности начальства. Когда же это у Матвеича проколы были? Тем более с чудесами…
Лежащая на краю стола трубка сотового телефона верещала ежеминутно. Стопку до рта не давала донести.
– Слушаю… Входят на мост? Как там Ника держится?.. А чёрт! Ну не может без отсебятины!.. Ага… Наши пали ниц… А лыцкие?.. Тоже?.. Кто стрелял?!
Лютый и Матвеич пристально взглянули на Выверзнева. Тот дослушал и с загадочным видом отложил трубку на край стола.
– Лыцкий погранец пальнул с перепугу… – в недоумении, словно бы не зная, как относиться к такой новости, сообщил он. – Тут же и затоптали… Слава богу, промазал…
Поднял непригубленную стопку, но до рта опять донести не сумел.
– Да чтоб тебя! Слушаю! Так… То есть вы уже в столице? Ах, даже на площади?.. Быстро… А, на джипе добрались? Ну, с Богом, ребята, с Богом!..
Вновь сменил трубку на стопку, но на этот раз поступил мудрее – сначала выпил, а потом уже поделился новостью:
– Африкан – в Лыцке. Стал в очередь к мавзолею…
– Зримый?.. – ворчливо спросил Лютый.
– Пока – да…
– Не узнают его?..
– Н-ну, в крайнем случае подумают, что похож. Прикрытие у него вроде надёжное – всех тамошних агентов подняли… Давайте-ка ещё по одной… для успокоения нервов…
Проводив Лютого и Матвеича до дверей кабинета, временно исполняющий обязанности шефа контрразведки Баклужино Николай Выверзнев хотел вернуться к столу, когда из стены вышел вдруг дымчатой масти домовой с конвертиком в правой лапке.
– Вовремя… – сварливо заметил полковник. – Ну так что с тобой делать будем, а? Клювом щёлкаешь, Лютому стучишь… Африкана из-за тебя чуть не замочили…
– Батяня! – испуганно пискнул домовой. – Это же не он! Это я!..
Николай всмотрелся. Перед ним, взъерошив шёрстку, стоял и опасливо протягивал конвертик вовсе не Кормильчик, а любимец Африкана Анчутка.
– Та-ак… – озадаченно протянул Выверзнев, принимая из замшевых пальчиков неправедную мзду. – А я-то, признаться, думал, ты с Африканом в Лыцк отправишься… Хотя да!.. Ты же сам оттуда бежал… А что с Кормильчиком?..
– Завили Кормильчика! – ликующе известил домовёнок. – Всей диаспорой завивали! И бантик привязали… голубенький!
– Давно пора… – проворчал Выверзнев, бросая конверт в ящик письменного стола. – А братва, значит, тебя в главари выбрала?..
– Батяня… – укоризненно мурлыкнул Анчутка, и замшевые пальчики его слегка растопырились. – Ну ты сам прикинь…
Николай глядел на него с интересом и прикидывал, каким же авторитетом должен пользоваться домовой, на руках Африкана пересёкший границу по воде, аки посуху, отбившийся от Ники и ограбивший с ней на пару – жутко молвить! – краеведческий музей… Да, это лидер. Это легенда… Живая легенда…
– Ну что ж… – задумчиво молвил Батяня. – Верной дорогой идёшь, Анчутка…
День клонился к вечеру. Над Лыцком, подобно знамёнам, реяли алые облака с золотой бахромой. Победно реяли.
Партиарх Порфирий стоял у окна своей высотной кельи и смотрел вниз, на мавзолей Африкана. Толпа ещё не рассеялась, но упорядочилась. По площади вилась Чумахлинкой нескончаемая очередь к безвременно почившему протопарторгу. Была она как бы вся черна от горя, поскольку многие пришли в рясах. Там, внизу, наверняка творились неслыханные доселе чудеса. Будучи первым ясновидцем страны, Партиарх отчётливо различал ало-золотое лучистое сияние над мавзолеем.
Несколько раз Порфирию мерещилось, будто в очереди стоит сам Африкан, чего, конечно, просто не могло быть. Долго, ох долго будет он ещё мерещиться Партиарху…
Явился с докладом озабоченный митрозамполит Питирим. Партиарх принял его стоя у окна – даже не стал влезать на своё возвышенное кресло, настолько был удовлетворён видом осенённого благодатью мавзолея.
– Как там Дидим? – не оборачиваясь, с затаённой грустью спросил Порфирий.
– Сперва упрямился… – сокрушённо сообщил молоденький нарком инквизиции. – А как растолковали, что всё это не во зло, а во благо, – тут же и подписал… Теперь вот покаянную речь разучивает…
– А самозванец? Ну, тот, который в Баклужино…
Питирим тихонько покряхтел, и Порфирий оглянулся. Вёрткое личико митрозамполита выглядело удручённым.
– Упустили, что ли?
– Хуже… – признался Питирим. – Сидит в баклужинской контрразведке.
– Сам сдался?
– Нет, захватили… На пять минут раньше нас успели…