оэзии – есть просто поэзия. То же и с неимущими. Даже если ты роешься на мусорке, кто мешает тебе иметь духовно особняк и два «мерседеса»? Ты создаёшь этим матрицу, парадигму, по которой будет созидаться твоё же будущее…
Все внимали угрюмому златоусту, за исключением разве что обиженного поэта да ещё нескольких невоспитанных молодых людей, которых неизменно видишь на встречах лидеров с народом, где, вместо того чтобы ловить каждое слово оратора, они демонстративно озираются со скучающим видом, причём каждый в свою сторону.
Обычно глаза у молодых политиков ласковы и несколько выпуклы от искренности, словно их владелец готов, не сходя с места, отдаться избирателю. Этот же обращался с аудиторией обескураживающе бесцеремонно. Так ведут себя лишь в двух случаях: или достигнув высшей власти, когда уже всё равно, что говорить, или когда терять нечего до такой степени, что, даже если начнёшь бороться за правду, хуже не станет.
Двое сидящих у самого выхода скорбно переглянулись. Затем тот, что постарше (жёлчный, сухопарый), встал и покинул полуподвальчик. Второй, крепыш с немигающими совиными глазами, был, казалось, недоволен таким поступком, однако тоже поднялся и вышел следом.
Выбравшись в вечерние сумерки, они протолкнулись сначала сквозь толпу неудачников, затем сквозь усиленный наряд милиции и молча направились в сторону чего-то строящегося. Фонари горели вполнакала, колыхалась юная листва, по тротуарам бродили смутные тени.
– Велика ты, мудрость народная, – отойдя подальше, язвительно изрёк старший. – А уж глупость-то народная как велика…
Совиноглазый крякнул, запустил правую руку под пиджак, хотел, видно, что-то там по привычке поправить – и сильно расстроился, не найдя искомого.
Над решётчатыми воротами, перекрывавшими путь на стройку, был укреплён подсвеченный сбоку и снизу плакат: «Храмостроители! Обеспечим Господа жильём!» – а на стреноженной цепью калитке лепились две таблички: «Избирательный штаб православных коммунистов» и «Агитхрам».
Двое отомкнули висячий замок и, оказавшись на своей территории, двинулись прямиком к вагонке, временно исполнявшей роль агитхрама и штаба. Вошли, включили свет. Огненно взглянула на них из угла икона Краснознамённой Божьей Матери Баклужинской, писанная явно под Делакруа: в левой руке – алое полотнище, в правой – Младенец, под босыми ногами – баррикада.
Совиноглазый крепыш первым делом отомкнул сейф, притулившийся под иконой, и, достав что-то огнестрельное с глушителем, пристроил под пиджак. Видно было, что раздосадован до последней степени.
– Ну, спасибо тебе, товарищ Арсений!.. – неистово пробурлил он.
– Чем недоволен? – устало молвил сухопарый, присаживаясь к столу.
– Битый час сидеть и слушать этого, прости господи, мракобеса! Шмальнуть бы разок в поганца…
– Из чего?
– Да уж пронёс бы как-нибудь!
– Пронёс один такой! Видал, какой у них шмон на входе? Ну, допустим, пронёс… А толку? Вынуть бы не успел…
– Успел бы.
Возразить на это было нечего. Судя по ухваткам, обладатель совиных глаз знал, что говорит.
– А смысл? – сердито спросил товарищ Арсений. – Ты что, из него Авраама Линкольна сделать хочешь? Юлия Цезаря хочешь сделать? Поздно шмалять, товарищ Артём! Проглядели.
– Кто проглядел?
– Я проглядел!!!
Совиноглазый товарищ Артём издал утробное урчанье. Оббитые в классовых боях кулаки его сжимались и разжимались.
– Ты посмотри, как принимают! – с горечью продолжал Арсений. – Месяца не прошло, а какую силу взял! Околдовал он всех, что ли?
– Может, и околдовал, – угрюмо отликнулся его молодой товарищ. – На то он и колдун…
Прикладная эзотерика сплошь и рядом сталкивается с такими загадочными на первый взгляд явлениями, как пробóй и замыкание, когда отдельная особь оказывается вдруг закорочена на людскую массу, а то и вовсе на космические силы, что, собственно, и произошло с бледным одутловатым юношей, ставшим вдруг сочинять стихи из одних гласных.
Простейший пример: если, допустим, ваша сослуживица, добрейший души человек, с неожиданной свирепостью заявляет, что, будь её воля, всех бы умников перебила, вряд ли она могла сама додуматься до такого зверства. Скорее всего, имело место мимолётное замыкание на социум – и устами женщины высказался народ в целом.
Как известно, каждый человек разумен и глубок, в чём легко убедиться, обсуждая что-либо вдвоём-втроём. Сами, наверное, замечали: стоит вмешаться четвёртому – происходит замыкание, и разговор немедленно глупеет, вырождается, теряет связность, сползает в цинизм. Поэтому классический способ распития пол литровой бутылки водки требует именно трёх участников. Не зря же заповедал Христос: «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них». Если уж на то пошло, что такое традиционно проклинаемый принцип тоталитарных режимов «больше трёх не собираться» как не проявление заботы о поддержании интеллекта и совести граждан на должном уровне!
И чем больше людское скопление, тем меньше проскакивает в нём искорок разума и добра. Изложите вкратце мировую историю, и окажется, что все нации без исключения вели и ведут себя подобно группе дебильных подростков, по каждому из которых давно плачет либо психушка, либо детская комната милиции.
А теперь несколько слов о Глебе Портнягине, том самом ораторе, на которого молилось теперь всё Баклужино (разумеется, за исключением политических противников) и которого, затаив дыхание, только что слушали в «Авторской глухоте»
Примерно полмесяца назад какая-то безымянная сволочь, так и оставшаяся неизвестной, прокляла бедолагу, закоротив его энергетику на стихию, именуемую народом. По сравнению с такой бедой упомянутые выше замыкания не более чем мелочи жизни. Ну ляпнет человек что-либо социально значимое! Ничего страшного. Тут же вышибет у него в мозгах от напряжения некий предохранитель, помолчит человек, опомнится – смотришь, опять нормальный: о бабах заговорил, о рыбалке.
Но если умышленно закоротили… В девяноста девяти случаях из ста жертва подобного проклятия скоропостижно гибнет за Отечество, и только в одном случае происходит обратное. Именно такой случай выпал ученику чародея Глебу Портнягину, с чего, собственно, и началось стремительное восхождение его звезды на политическом небосклоне.
Способствовал этому и сам исторический момент: суверенная Республика Баклужино, полгода считавшаяся самопровозглашённой, перестала наконец считаться таковой и готовилась избрать первого своего Президента.
– Проигрываем выборы… – подвёл невесёлые итоги жёлчный сухопарый Арсений. – И откуда он такой взялся? Экстрасенсы, колдуны… Они ж всегда, как кошки, были – каждый сам по себе! А этот из них коалицию сколотил. Месяц назад в голову бы никому не пришло…
– Ну так… – с надеждой подсказал совиноглазый Артём, выразительно запуская растопыренную пятерню под пиджак.
– Сказано тебе: нет! – отрезал старший товарищ и спустя малое время пояснил: – Ну замочишь! Думаешь, ихний блок сразу и распадётся? Ещё крепче станет! Был просто блок, а станет блок с иконой. С мучеником. Невинно убиенным подколдовком Глебом Портнягиным…
Оба замолчали подавленно.
– Компромат бы на него какой сыскать… – молвил с тоской Арсений. – Так ведь он на виду-то без году неделя… Ни на чём ещё подорваться не успел…
Внезапно его собеседник насторожил уши. Уши у него, кстати, тоже были весьма примечательные. Волчьи.
– Что там?
Снаружи отчётливо лязгнула цепь на сваренной из железных прутьев калитке. Кто-то пытался проникнуть в агитхрам.
– Поди взгляни.
Волчеухий товарищ Артём поправил под мышкой ствол и вышел в ночь. Вскоре вернулся, подталкивая в спину – кого бы вы думали? – одутловатого глашатая Вселенской Гармонии.
– Так… – озадаченно сказал Арсений, чуть отшатнувшись от незваного гостя. – А ты тут что забыл, нехристь космический?
У космического нехристя было отчаянное лицо. Сел на ближайший табурет, сгорбился, скрипнул зубами.
– Дедавиву! – сдавленно выговорил он.
Двое переглянулись, но уже в следующий миг до обоих дошло, что произнесено было слово «ненавижу». То ли родоначальник новой поэзии после контакта со Сверхразумом раздружился со всеми согласными скопом, то ли и раньше не слишком с ними дружил. Думается, известные строки Сергея Есенина прозвучали бы в его исполнении примерно так:
И нифто дуфы не потвевовыт,
И нифто её не бвофит в двоф…
– Что ж ты? – ворчливо упрекнул его Арсений. – То руку поганцу жмёшь, а то вдруг взял да и возненавидел!
Ничего, кстати, удивительного. Чёрт его разберёт почему, но чем выше искусство, тем более непонятно поведение его представителей в быту. Самые похабные анекдоты сочиняются музыкантами, а лирический поэт в смысле склочности даст сто очков вперёд любой пенсионерке. Возможно, высота помыслов согласно какому-то мировому закону в данном случае уравновешивается низостью умыслов.
Особенно трудно беседовать с гениями. Пушкин того и гляди бильярдным шаром в лоб засветит и тебя же на дуэль вызовет, Лев Толстой по крестьянской привычке обматерит машинально, Достоевский глянет разок – да и забьётся в эпилепсии.
Уровня классиков бледный одутловатый самородок, ясное дело, ещё не достиг, но, судя по всему, шансы имел, поскольку характер у него уже выработался достаточно мерзкий.
Как удалось понять из общей невнятицы, вина молодого лидера общественно-политического движения «Колдуны за демократию» перед мировой поэзией была ужасна. По сути, угрюмый красавец в безупречно пошитом костюме сорвал бледному одутловатому творческий вечер, стянув на себя внимание публики и даже не предложив из вежливости прочесть ещё пару стихов.
Да за такое убить мало!
– Ну вот шёл бы домой и там ненавидел, – буркнул Арсений, выслушав жалобу до конца. – Сюда-то чего припёрся?