Поэт поглядел на него с удивлением. Пришёл к врагам своего врага – помощь предложить. Чего тут непонятного-то?
– Отомстить, что ли, хочешь?
– Отомфтить!
– Мститель нашёлся…
– А я внаю! – таинственно произнёс поэт.
– Чего ты знаешь? – сердито переспросил Арсений, успевший, видать, приноровиться к особенностям речи пробитого на Космос собеседника. – Знает он…
– Внаю! – настаивал тот, нервно подёргивая себя за галстук от известного баклужинского кутюрье Столыпина-младшего.
Товарищ Артём обернулся, уставился по-совиному. Да и сухопарый товарищ Арсений, несмотря на ворчливый тон, тоже, кажется, был заинтригован.
– Ну давай говори, раз знаешь.
Открыватель новых поэтических материков с загадочным видом поманил обоих и, жутко понизив голос, выдохнул:
– Фэкондфендф…
Собеседники его были настолько потрясены услышанным, что на пару секунд оцепенели. Первым очухался Арсений.
– Слышь! – на повышенных тонах задребезжал он. – А не пошёл бы ты к богу в рай? Вот тебе карандаш, вот бумага. Садись и пиши, что ты сейчас такое сказал. Крупно и разборчиво!
Одутловатый самородок в столыпинском галстуке с готовностью вскочил, подсеменил к столу и, схватив карандаш, склонился над перевёрнутой предвыборной листовкой. Крупно и разборчиво юноша бледный вырисовывал букву за буквой.
– Вот… – выдохнул он и выпрямился.
Товарищи по партии с озадаченным видом склонились над листом. Начертанное там одно-единственное слово смахивало то ли на заклинание, то ли на вывеску магазина:
«СЕКОНДХЕНДЖ».
С виду не подумаешь, но дубрава была реликтовой. Ахнешь – и тут же смекнёшь, что отголосок, загулявший меж стволов, никакое тебе не эхо.
Собственно, что есть эхо? Слышимое свидетельство извечной нашей забитости и нищеты. Век за веком сдвигал мужичонка рваную шапку на унылые брови и, скребя в затылке, исторгал нутряное «эх», гулко отзывавшееся в лугах и перелесках. А эта, видать, дубрава как-то вот ухитрилась затаиться, не тронутая ни татарским игом, ни крепостным правом, ни лесоповалами советских времён, ни ужасами приватизации.
Ахо в отличие от эха звучит язычески ликующе и в то же время несколько затаённо. Есть ещё, говорят, такие чащобы, где отголоски не ахают и не эхают, а жутко молвить – ухают. Но в подобные дебри лучше не соваться, а то, не приведи господь, набредёшь ненароком на какого-нибудь покойного атамана Уракова, в чьей шайке сам Стенька Разин состоял в кашеварах, покуда не застрелил своего учителя разряженным пистолетом.
В городе давно бесчинствует апрель, а здесь ещё держит оборону март. Правда, из последних сил. Бугорки просохли, в низинках изнывает слоистый слежавшийся снег. Серая прошлогодняя трава свалялась, как шерсть на дохлой собаке, хотя уже пробивается кое-где ярко-зелёная щетинка.
Дубрава внезапно раздалась – и на обширной поляне глазам трёх путников предстала толпа мегалитических столбов, глумливо величаемая в баклужинской прессе Секондхенджем, хотя, согласно данным радиоуглеродного анализа, хвалёный английский Стоунхендж был нагромождён гораздо позже.
Сельские в рощу не заглядывали, справедливо считая капище заклятым местом. Городские – те как-то раз додумались, привели экскурсию и долго конались впоследствии, чья вина. Было из-за чего: одна туристочка, постояв в центре двойного каменного оцепления, вскорости впала в депрессию и траванулась, ещё двое любителей неолита угодили в психушку. Да и остряк-репортёр, прилепивший доисторическому памятнику насмешливое прозвище, тоже, говорят, добром не кончил.
– Ну и чего ради мы сюда пёрлись?
– Капиффе, – зловеще пояснил одутловатый визави Космического Разума. – Это капиффе!
– Видим, что капище. Пёрлись чего?
– Фто «фево»? Фто «фево»? – взволновался поэт. – Мефто – гибвое!
– Да, может, оно только для добрых людей гиблое! А он-то – колдун.
– Двя ффех! Двя ффех гибвое!
Жёлчный сухопарый Арсений нахмурился и, подойдя к покосившейся ребристой глыбе, потрогал коряво начертанный автограф: «Здесь был Ва…».
Дальше надпись обрывалась.
Обернулся к совиноглазому Артёму:
– Что скажешь?
Тот был очень недоволен происходящим. Если честно, ему ещё вчера не понравилась затея, предложенная косноязыким глашатаем Вселенской Гармонии.
– Негоже, – угрюмо приговорил он, изучив нагромождения камней.
– Чего негоже-то? – ворчливо переспросил старший товарищ.
Родоначальник гласной поэзии оглядывался то на одного, то на другого сообщника. В глазах его тлела жажда мести.
– Мы – коммунисты, Арсений, – сурово напомнил Артём. – Православные коммунисты. И не пристало нам прибегать к помощи вражьих сил. Дзержинский чему учил? Холодный ум, горячее сердце, чистые руки. Да и апостол Павел тоже…
– А мы разве прибегаем? – возразил сухопарый. – Заманить поганца в самую серёдку…
– И что будет?
– Н-ну… что-нибудь да будет.
– Капиффе! – с трепетом напомнил поэт.
– Примолкни, а? – посоветовал ему через плечо волчеухий Артём. – Без тебя знаем, что капище. Не слепые.
Постояли, посомневались. В дубраве орали вороны.
– А может, оно и неплохо, что вражья сила… – помыслил вслух более опытный товарищ Арсений. – Скажут: доигрался чернокнижник. Поделом ему…
– Да ерунда это всё! – взорвался Артём. – В английском Стоунхендже, что ни день, туристы толкутся, исследователи всякие – и ничего, живы-здоровы…
– Ну то Англия… – уклончиво отозвался Арсений. – А у нас, знаешь, всяко бывает… Как бы только узнать, действует оно или…
Взгляд его остановился на родоначальнике гласной поэзии.
– Вот на нём и проверим, – с мужской прямотой брякнул совиноглазый.
Будущая жертва попятилась в ужасе:
– Вы фто? Вы фто? Ф ума фофли?
Дёрнулся кинуться наутёк, но тут же сообразил, что по такой местности при его физических данных далеко не убежишь. Во всяком случае, от товарища Артёма. И быть бы ему загнанным для опыта в магический круг камней, что даже справедливо отчасти, ибо не рой другому яму, когда раздался поблизости надтреснутый старческий голос:
– Вам что, голуби, жить надоело?
Обернулись. Рядом с каменным столпом, опираясь на батожок, стоял некто бомжеватой наружности и щурил на троицу недобрые охальные глазёнки. Откуда взялся, неясно. Впору было усомниться в естественном происхождении пришельца. Не зря же баклужинская жёлтая пресса то и дело публиковала сообщения о древнем хранителе Секондхенджа, что показывался порой грибникам.
Но нет, уж больно одет современно. То есть относительно современно: ветхая шубейка из чебурашки и такая же шапчонка.
– Ты из местных, что ли, дед? – оправившись от неожиданности, спросил сухопарый Арсений.
Однако местные, по данным той же баклужинской прессы, реликтовой дубравы боялись до дрожи. Старожилы, ежели их расспросить, выложат как на духу: кто сюда из сельских когда ходил (пьяный или на спор) и кто на каком дубу потом петельку себе ладил.
– А сами-то вы, я гляжу, не местные, – прозвучало в ответ.
– Учёные мы, дед, – соврал Арсений.
– Не-э… – осклабился старикан. – Это вы ещё неучёные. А как учёными станете, поздно будет.
Кажется, перед злоумышленниками стоял тот, кто мог бы развеять многие их сомнения относительно заклятого места. Уяснив это обстоятельство, Арсений шагнул к старикану, протянул руку и открыл было рот, чтобы представиться, но тот предостерегающе приложил сухой пергаментный палец к сухим пергаментным губам. Видимо, содрогать воздух именами вблизи капища было неразумно и небезопасно.
– Вы, я вижу, человек сведущий, – сказал Арсений, перейдя на «вы», как и подобает учёному. – Можно задать вам пару вопросов?
– Отчего ж нельзя? Задавай…
– Это действительно гиблое место?
– Гиблое, – кивнул старикан.
– И им действительно владеет вражья сила?
– Какая вражья? – не понял тот.
– Ну… дьявольская.
– Ни-эт… – решительно сказал старикан. – Дьяволу сюда тоже соваться не стоит. Копыт не соберёт.
Трое очумело глянули в кривой просвет меж тёсаными столпами, где лежала пегая от влаги заклятая земля Секондхенджа.
– Так что же там? – с запинкой спросил Арсений.
– По-нашему говоря, размыкало, – последовал ответ.
– Э-э-э… простите…
– Размыкало, – повторил старикан, беря батожок под мышку.
Хлопнул в ладоши, секунду подержал их сведёнными, затем резко развёл. Вынул бадик из-под мышки и, выжидательно глядя на собеседника, опёрся снова. Вернее, даже не на собеседника он глядел, а поверх его головы. По старой подпольной привычке Арсений оглянулся. Нигде никого.
– И-и… простите… что же оно размыкает?
– Всё.
– Ну, например?
– Например, нас.
– С чем, простите?
– Да, почитай, со всем.
– А подробнее?
– Подробнее… – Старичок призадумался. – Ну вот, скажем, ты – герой. Родину защищал. Многих её врагов насмерть положил. Подвигов насовершал – не счесть. И дёрнуло тебя, понимаешь, зайти туда… – Указал батожком в кривой просвет меж камней. – Хлоп – и разомкнуло! Отшибло напрочь, что ж это за Родина и чего ты ради столько народишку побил. Подумаешь так, подумаешь, достанешь ствол да и застрелишься…
– Й-оксель-моксель… – еле слышно вымолвил совиноглазый Артём.
Но такая случилась тишина, что все расслышали.
– А… а как же в газетах пишут… про Секондхендж…
– Да мало ли что там в газетах!
Преодолев оторопь, переглянулись.
– Ну, допустим! – с неестественной бодростью заговорил Арсений. – А если, скажем, политик? Тоже разомкнёт?
Ответил дедок не сразу. Смикитил, видать, что выспрашивают не просто из любопытства.
– Разомкнёт… – малость помедлив, согласился он.
– А этого-то с чем?
– А с идеей! Ради которой он все свои пакости творил. Бац – и готово. Пакости помнит, а идею забыл.
– Но… не убивал же никого…