Знайте: налгали вам ваши пророки –
Магомет, Лао-Тзе и Конфуций.
Сбросьте их! Бледный Серп на Востоке
раскалите огнем Революций!
Что рыдать у подола муллы и бека?
Приобщитесь-ка к тайне наших ран:
Алый Кремль – вот Медина и Мекка,
Конституция – Красный Коран.
Чем покорно греть спины бичами
и о стенку биться лбом,
разверните только рдяное знамя,
а мы – придем.
Пусть Версаль с Нью-Йорком хмурятся
и лимонно морщат брови, –
сегодня Праздник на нашей улице,
жаждущей мести и крови.
Лондон встревожен: знамена не вьются-ли?
не сорвется-ли с огненных высей Звезда?
Поздно! Чеканит шаги Революция,
и пылают в огнях Города.
Баку. Август 1920 г.
Впервые…
В течение тысячелетий
в пергаментах, сагах и былях
отцы скорбно плакались детям:
– рабами мы были!
На свитках историй впервые
оставим в наследие людям:
– мы, дети Советской России,
рабами не будем!
Александров. 1919 г.
Алексей Крученых
Веселая жертва
В грязи на кухне мировой
Валялось много городов и трупов,
Парламентеры с веткой сиротой,
Как школьники, ревели глупо.
А мы, узнав, что бог – верховный людоед,
Отсчитали ему процентов двадцать,
С весельем бросили на обед
И предались работе с ненасытной страстью!
Себя мы обожгли в кирпич,
Душа огнеупорней глины,
Ослеп верховный сыч
И наши векселя повыронил!..
И, заключив похабный мир,
Мы сделали святей всего, что знают святцы!
Теперь идем воистину громить
Последнюю опору англичанскую!
Какой на небе поднялся кабак
Под визг нетопырей и желтых херувимов!
Цари теперь душа бурлацкая,
Что всех святых отринула!
– Стареньких подслеповатых Сергиев
С ехидной книгой,
Что за девчонкой куцой бегали,
Вертя поддельною веригою!.. –
Мы само боги, над нами НИКОГО!
Удобно жить, развалясь в своей квартире,
Когда заштукатурен крепко потолок,
И не сочит небесной сыростью!..
Стихи о России
В труде и свинстве погрязая,
Взростаешь сильная, родная,
Как та дева, что снеслась,
По пояс закопавшись в грязь!
По темному шествуй и впредь,
Пусть сияет довольный сосед!..
Душа русская непреклонна!
Железный игумен пусть горбится,
Выбрасывает трупы из гроба, –
Поваливший жертву
Нож разоренный
Не переломится!..
Обманутая
Коньяком опоили Богоматерь;
– Она думала, что росой окропили цветы, –
Покрова валялись алые под альковом ресторана,
Кружились хамелеоном восковые черты…
И перегарно спиртные дымы
Ползли к ней на амвон,
Стопудово чугунные бабы
Гуляще ухали с куцых колонн!
Хихикали носы шакальи,
Облизывая рваные десна:
– Полюбуйся, обманутая Богоматерь,
Как мы грациозны!
Дай поцеловать тебя, красотку,
Давно не видали таких прелестей,
Не вороти ротик от зубастой глотки,
Лучше с нами браги смертной испей.
Змеился рот Небесной судорогами отвращения,
Отрекаясь своей невинной святости.
И только в мокрых бульварных аллеях
Обезумевший рыцарь в бреду целовал ее прозрачные кисти
Ея уповальные руки
Тонким жемчугом обвились вокруг его склоненной шеи,
И в небе изломанно – ясном
Опавшие листья хоругвями рдели…
Голод
В избе, с потолком копченым,
Пятеро белобрысых птенят
Широко глаза раскрыли, –
Сегодня полные миски на столе дымят…
– Убоинки молодой поешьте,
Только крошку всю глотайте до конца,
Иначе – встанете, –
Миньку возьмет рыжий леший, –
Вон дрыхает, как баран, у суседского крыльца. –
Мать сказала и тихонько вышла…
Дети глодали с голодухи,
Да видят, – в котле плавают человечьи руки,
А в углу ворочаются порванные кишки.
– У-ох!.. завопили, да оравой в дверь –
И еще пуще ахнули:
Там мамка висела –
Шея посиневшая
Обмотана намыленной паклей…
Дети добежали до кручи
– Недоеденный мертвец сзади супом чавкал, –
Перекрестились, да в воду, как зайчики, бухнули,
Подхватили их руки мягкие!..
А было это под Пасху…
Кровь убитого к небу возносилася
И звала людей к покаянию,
А душа удушенной под забором царства небесного
Облокачивалась….
Убийство от жары
Нет, не хватило квасу!
Пылью завален порт.
На порыжелую шхуну льют известку;
Собака, прицепленная к музыканту,
От безветрия – сдохла…
К вечеру оскалом бешенным смотрит солнце,
В нефти качается сплющенный шар,
Чадит прокисшим маслом,
На жесткие сваи сядет без плеска перегруженный корабль…
А сухой ночью угольная луна крадется еще тише
Кто-то кажется в слуховом окне.
В 12 появляется удавленный на крыше.
Старуха напротив задыхается,
Кривляясь от хохота на ЧУЧЕЛЕ.
Три баллады о яде Корморане
О, темный яд, грызущий Корморан,
Так незаметен ты в серой пилюле,
Тебя с небрежностью лосской проглотит граф, –
Но вскоре некрасиво скорчится на мраморном стуле!
О черный яд, грызущий Матабран,
Что в старое вино и кофе подливают,
Коварный гость из жарких стран,
Тебя, в пропащий час,
Уткнувшись носом в дырку неба,
Компотом сладким обливаю!..
Паюсный Корморан и Цикута, сестра милосердья,
Оставивши свой приватный монастырь,
К нам оба придут в Сиу конфетню,
Приложить к селезенке задыхающейся пластырь
Запнула нас ломтем светлая медь,
Мельхиор ехидный зажгущих ран
Сквозь хмель выходит из простреленной кареты
В лапте неслышном усыпитель Корморан!..
Кормаранщик
Мертвый яд,
Что в кофе
И старое вино
Подливают давно,
Он надсадит трупов сад!
Сгущает летом кровь,
Смутьянит напорный взор,
Глотает мутью горло,
Старому графу упавшая люстра в штоф!..
Властитель и подрядчик,
Твою облатку за пятачек,
Перед скандальной отъездкой
Запиваю своим хрустящим языком!..
(щелк).
«Фараон Соромзис…»
Фараон Соромзис
Замерз в железном морсе,
Поскользнувшись, круг выделывая на мистиканских роликах!
Не помогло ни лейб-медиков,
Ни колдунов искусство!
Курение бегемотной помады
Сарычей прогоняет с утра до ночи!..
Фараон не проснется,
В студне роликов нет,
И одеты глазурные туфли!..
Константин Юст
Алая нефть
Стояли уныло, с давних пор серые,
и, швыряя в небо черную кровь земли,
умоляли Москву: «когда же подпольное верую
станет свершилось, станет великим пришли!..»
Чугунные баки залоснились от жирных праздников
и стали похожими на тучные банкирские животы.
Шли пиры в покоях бакинских лабазников,
а в Черном Городе – умирали от нищеты.
Осажденная Астрахань питалась одним клевером,
считала роскошью смешанный с рожью саман.
Тщетно Каспий молил о баржах с севера,
разбивая в щепки наглые суда Островитян.
Волга гноила в пристанях тысячи закромов,
не имея сил увезти в голодный Центр.
Мастерские молчали, депо глядели бараками
для котлов, неспособных пройти и один метр.
Суровый Питер пух от гнойной падали.
Последние корки доедала старуха Москва.
Как было весело им, – не правда ли? –
забыто, что зимою в печи кладут дрова…
Там, на Юге, – пшеничный хлеб вагонами.
Там – Баку, где нефть бурлит рекой.
Здесь – гибель. Здесь – у Тулы – агония…
…Эй, босячье! А ну ка – в последний бой!..
Двинулись вперед сермяги:
голодному – черт не брат! –
через реки, болота, овраги
туда, где Китеж град.
Туда, где степные кочевья,
где дороги в знойной пыли, –
Одиннадцать, Десять, Девять
за хлебом и нефтью пошли;
туда, где свинцовый Каспий,
где в степях – груды костей,
где Баку англичанами распят