– …Надо будет только кухарок нагнать, чтоб еды на всех хватило.
– Зачем? – устало запрокинул голову Святослав. – А как же твоя скатерть-самобранка?
– Это само собой. Но ты же не хочешь, чтоб народ только на колдовство полагался? Крестьяне ведь тогда совсем обленятся, – надула губки девушка.
Свят нахмурился.
– У этих людей сейчас почти ничего нет. Несколько месяцев потопа уничтожили урожаи и запасы. А ты хочешь заставить их последнее на праздничный стол нести?
– Ну что ты! Они ведь и сами могут захотеть тебе угодить. Гляди-ка, что это! Тут мы еще не искали.
Она указала на резной узор, вившийся вдоль столешницы. Свят подошел поближе и внимательно всмотрелся. Мелкая резьба складывалась в рисунок – волчья стая, бежавшая через заснеженный лес. Один из волков был до блеска вытерт многочисленными прикосновениями. Свят провел по нему кончиками пальцев, точно проверяя свою догадку, а затем с силой надавил. Застывший в прыжке волк ушел вглубь стола. Раздался щелчок, и столешница приподнялась. Святослав с замирающим сердцем подхватил деревянный край и, почти не прилагая усилий, поднял столешницу, оказавшуюся крышкой тайника.
Внутри пряталось небольшое углубление, в котором мирно лежали два веретена. Святослав достал их под радостные возгласы Милорады, а сам принялся шарить по тайнику в надежде найти что-нибудь еще. Письмо, книгу, что-то, что отец мог оставить только для него. Хотя, если Дана уже успела и туда свои руки запустить, наверняка она уже все нашла и убрала, коль ей что-то не понравилось. И все-таки княжич не сдавался и переворачивал выцветшие потрепанные страницы и всякий хлам, который отец хранил в тайнике, пока был жив.
Обрывки лент, золотистый, как пшеница, локон волос, расписанный камень, ножичек с рукоятью, инкрустированной речным жемчугом и хрусталем. И ничего для Святослава.
– Что ты ищешь, свет мой?
Милорада осторожно подошла к жениху сзади, обняла его за талию и положила щеку промеж лопаток. Нервное возбуждение, разлившееся по крови юноши, словно угодило в силок этих объятий и затаилось. Притихло. Свят опустил ладонь поверх сцепленных в замок рук Милорады и мягко провел кончиками пальцев по бледной коже. А на душе стало горько. Гадко. Последняя надежда, которая еще пылилась в этих стенах вместе с хламом, обернулась прахом. Свят до этой самой секунды надеялся, что отец, даже будучи на пороге смерти, оставил ему что-нибудь, какую-нибудь подсказку. Но нет, князь Всеслав был просто мужчиной, ослепленным любовью к красивой молодой жене. Он воспитал своего преемника, обеспечил сына знаниями и отошел в мир иной с чувством выполненного долга. Вот только легче Святу от этого не становилось, сколько бы он ни повторял эту мысль. Ноги подкосились под грузом ответственности и одиночества. Святослав осел на пол, чуть не повалив Милораду.
– Ну, ну, – заворковала девушка, оглаживая его плечи. – Что же ты, княжич? Что расселся? Править пора.
– Оставь меня в покое! – рыкнул юноша.
Милорада отшатнулась, будто в нее плеснули кипятком. Губы скривились в полной презрения гримасе. Девушка круто развернулась на каблуках и, чеканя шаг, вышла из комнаты.
– Ежели ты хочешь что-то копать, так давай я тебе тяпку выдам? – сложил руки на груди Микула, исподлобья наблюдая за сыном.
Влас почти не спал ночью, а если и проваливался в сон, то сновидения были тяжелыми, беспокойными. Юноше снились то охота, то мертвецы, тянувшие к нему скрюченные предсмертной судорогой руки. Мертвецов Влас за свою жизнь повидать успел, но эти… одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что они умерли страшной смертью, мучительной, не своей. Вглядишься – и увидишь, как это произошло, и Влас старался не всматриваться, жмурился, отгонял видения, а они все тянулись к нему, преследовали. Поэтому утром он проснулся еще более разбитый и уставший, чем накануне. Встряхнулся, как шелудивый пес, и тут-то его посетила мысль: а что, если матушка знала, что он пойдет по ее волчьим следам? Хоть она и исчезла, когда он был совсем мал, но Влас помнил, что у Горданы всегда все имелось про запас. От мешочка крупы, спрятанного в горшках, до куска мыла для бани. Мать всегда предугадывала, что может понадобиться их небольшому семейству, и в минуты лишений у нее находилось все самое нужное. А еще Влас знал, что отец слишком любил ее, чтоб избавиться от ее вещей. Поэтому юноша вскочил с лавки, где ночевал, нашел материн сундук и принялся перерывать его в надежде найти хоть что-нибудь. Любую подсказку, которая намекнет ему, как жить дальше с волчьей долей.
За этим занятием его и застал отец.
– Неужто она ничего для меня не оставила? – беспомощно спросил юноша.
Микула тяжело вздохнул, словно ждал вопроса, изо всех сил надеясь, что сын его не задаст. Почесал окладистую бороду.
Влас нервно дернул ртом.
– Так оставила?
– Нет, – тут же осадил его отец. – Обещала, что сама научит, когда время придет.
– И что теперь?! – вспылил Влас. – Мне-то теперь что делать?!
– Снимать штаны и бегать, – емко ответил Микула. Лицо его ожесточилось. – Радуйся, что в этом доме тебя примут любым! А не нравится…
Он не успел закончить. Влас порывисто поднялся от сундука и направился к дверям.
– Куда ты?
– Искать того, кто знает, – едко бросил юноша и, переступив порог, обернулся волком и побежал.
Если в отцовы покои Свят заходил с благоговением, боясь потревожить еще теплившийся там дух князя, то на женскую половину, где властвовала Дана, он ступал с опаской. Отцова призрака княжич, может, и рад был бы увидеть, а тут побаивался. На каждом шагу он напоминал себе, что Дана жива, просто запечатана в заколдованном ларце, но от этого спокойнее не становилось. Интересно, когда-нибудь опаска перед ней отпустит его?
Мысли о княгине сразу развеялись, стоило ему увидать сестер, спавших вповалку прямо на полу, на расстеленном одеяле. Грудь стиснуло чувством вины. Как он мог не замечать, не знать их страданий? Хоть и понимал, что дело в мо́роке, но все же? Если не смог защитить двух духов, порожденных самими богами, то как помочь слабым людям?
Он опустился к Доле и Недоле и принялся трясти их, пока те не открыли глаза, бездонные, как само время. Очнувшись ото сна, обе встрепенулись и прижались теснее друг к другу. Свят отстранился и положил перед ними веретенца.
– Забирайте, – разрешил он. – И возвращайтесь восвояси.
– Они… – Доля всхлипнула и, схватив золотое веретено, прижала к груди трясущимися руками.
– Спасибо, – выдавила Недоля и улыбнулась растрескавшимися губами.
Сестры крепко стиснули веретена в ладонях и прижали к себе, как развопившихся детей. Они принялись покачиваться из стороны в сторону, проливая скупые слезы.
– Может, вам воды? – спросил Святослав. Недоля подняла на него глаза.
– Не нужно, – она улыбнулась чуть шире, но улыбка вышла недоброй, злорадной. – Ежели хочешь от себя беду отвести, сыграй свадебку в ближайшие дни.
– Но не вмешивайся, когда что-то пойдет не так, – добавила Доля.
Святослав перевел глаза на нее и увидел, что золотое веретено оплетено нитью, тонкой как паутина. Такой же, но серебряной, оказалось опутано веретено Недоли.
– Как это? Разве время?
– Никогда не будет подходящего времени, – сказала Недоля. – Особенно для того, кто живет в завтрашнем дне.
Она сжала руку сестры, и, опираясь друг на друга, пряхи поднялись и поклонились Святославу в пояс.
– Береги себя, княжич. Попусту не рискуй, хоть живая вода тебя и защищает, – сказала Недоля.
– А наш народ тебе всегда благодарен будет, – добавила младшая.
Свят хотел задать еще столько вопросов, но в следующий миг сестры исчезли, будто и не бывали никогда в княжеских хоромах. Осталась только гнетущая тяжелая пустота.
Глава 15
Свят и упомнить не мог, как и когда уснул. Скопившаяся усталость навалилась на него тяжелым одеялом, погребла под собой и потянула вниз, в пучину тревожных снов. Был там и подводный терем, и неверные жены, превращенные в щук и теперь шепчущие всяким дуракам пустые обещания. Водяной в красной рубахе смачно лобызался с Частухой, а в глазах последней (пока еще) жены горела алчная радость. А что, если это она сама надоумила товарок мужа околдовать, чтоб затем спасти? Что, если?.. Но как?..
Святослав хмурился, пытался выплыть из водоворота образов и тут же угождал в новый. Вот снова перед глазами мелькают огненные волосы Милорады и серебро освещенного луной озера. Мерцают льдистые глаза, но в одно мгновение веселость в них сменяется страхом. В огненных волосах оказывается сизоватая рука утопленницы, и, наматывая на пальцы медные пряди, она давит на голову, погружая Милораду под воду. Свят вопит, кричит, пытается помешать, остановить, но руки и ноги словно свинцом налиты – не пошевелиться.
Иногда княжич выныривал из тяжелого сна, делал несколько судорожных вдохов и проваливался обратно. Видения перетекали из одного в другое, пока не смешались окончательно в вихрь слов и образов, как пролитые краски. А потом наконец под веками разлилась блаженная темнота, и не было в ней ни звуков, ни отблесков света. Только покой.
Лишь краем глаза Святослав улавливал какое-то мельтешение во тьме. Слышалось ему, будто кто-то зовет его. Окликает долгим, плачущим голосом. Святослав повернул голову на звук и проснулся. На лицо упали золотистые пятна солнечного света, мягкие, словно поцелуи. Княжич поморщился, чувствуя, как согреваются лоб и щеки, как полыхает красным под веками. На мгновение ему показалось, что вот теперь-то он точно проснется, и все безумные события последних дней окажутся лишь сном. В носу нестерпимо засвербело, Святослав рывком сел на кровати и чихнул до красных пятен перед глазами. Осмотревшись по сторонам, он с тоской в сердце вздохнул: нет, все еще не сон.
Его окружали полупустые полки и раскрытые сундуки: слуги уже принялись переносить вещи в княжескую опочивальню. В коридорах гудели голоса, что-то постоянно скрежетало и грохало. Казалось, кто-то беззастенчиво грабил княжеский терем средь бела дня.