нтировать и направить меня, помочь в изучении выбранной мной темы. Я по-прежнему отдавала положенное количество часов научным занятиям, чтобы закончить свою диссертацию по химии. Но мои устремления были уже совершенно иными. Я чувствовала, что нашла свое призвание.
Я узнала о таких исследователях-первооткрывателях этой области научного знания, как Аллен и Беатрис Гарднер, Дэвид Премак, Дуэйн Рамбо. Я слушала также лекции Питера Марлера (Peter Marler) о его открытиях, связанных с тем, как птицы учат свои песни. Я была совершенно очарована этим впервые открывшимся для меня миром знаний, новых не только для меня, но и для самой науки. Меня завораживали не только эти научные исследования, но также энтузиазм тех, кто их проводил. Эти ученые пытались обучать животных зачаткам человеческого языка, оценивать степень развития их мышления и коммуникативных возможностей. До этих работ мнение научного сообщества в отношении психики животных было далеко не лестным: считалось, что они своего рода автоматы, которые только отвечают на стимулы – воздействия со стороны окружающей среды, считалось, что они делают это совершенно бездумно, не отдают себе отчета в своих действиях. Зарождающееся новое направление полностью меняло эти представления – это была почти революция. И я тоже хотела в ней участвовать.
Единственный вопрос, который передо мной стоял, – какое же именно животное мне стоит выбрать в качестве объекта для изучения. Ответ был очевиден – птицы. Они усваивают и запоминают свои песни, а из своего опыта общения с попугаями я знала, что они могут заучивать слова (по крайней мере, некоторые). В тот период изучение коммуникации человека и животного осуществлялось на примере шимпанзе, с птицами никто не работал. А я знала, что птицы очень умны, и верила в их способности к освоению зачатков человеческого языка.
Кроме того, с практической точки зрения работать с птицами намного проще, нежели с шимпанзе. В моих поисках живого существа, способного к усвоению человеческого языка, мне приходилось выбирать между попугаями или врановыми (воронами, воронами и сходными видами). Потребовалось немного времени, чтобы убедиться в том, что попугаи более способны к усвоению речи, нежели врановые или же их собратья. Легче всех учились и говорили наиболее чисто африканские серые попугаи.
В наше время серые попугаи жако – самые любимые и широко распространенные домашние питомцы. Однако таких попугаев начали держать дома более четырех тысяч лет назад. В иероглифических текстах Древнего Египта есть изображения этих птиц как домашних питомцев. Они жили также в домах знатных семейств Греции и Рима. Генрих VIII тоже не обошел вниманием попугая жако. И конечно же, долгое время такие птицы пользовались особой популярностью у португальских пиратов – были верными спутниками в дальних путешествиях. Кроме того, жако очень красивы, у них изысканное оперение серого цвета, белый ободок вокруг глаз и хвост ярко-красного цвета. Также я узнала, что жако очень ценят внимание, они формируют весьма крепкие эмоциональные связи с человеком. Таким образом, создаются совершенно особые отношения между птицей и ее хозяином.
Я решила, что все эти вещи, связанные с эмоциональной составляющей, совершенно не будут иметь ко мне отношения. Я ведь заводила себе не домашнего питомца. Я выбрала этот вид попугаев для проведения научного исследования лишь потому, что было известно, сколь они умны. В 1950-е годы немецкий зоолог Отто Келер (Otto Koehler) опубликовал свои работы, перевернувшие все привычные представления о психике птиц. По его данным, серые попугаи необыкновенно успешны в оценке множеств и оперировании цифрами, а один из его сотрудников, Дитмар Тодт (Dietmar Todt), продемонстрировал, что эти попугаи с готовностью обучаются человеческой речи именно в процессе социального взаимодействия. Это всё, что было известно о том виде попугаев, который я собиралась сделать объектом своего научного исследования. Больше информации не было. Однако даже известные к этому времени показатели когнитивных способностей жако показались мне достаточными для принятия решения.
Я закончила диссертацию по теоретической химии в мае 1976 года. С 1 января 1977 года мой муж Дэвид начал работать на факультете биологии в Университете Пердью (Уэст-Лафайетт, штат Индиана). Я очень надеялась, что смогу начать свою работу с птицами на факультете, где работал Дэвид. В июне 1977 года мы приехали в зоомагазин «Ноа Арк», расположенный недалеко от аэропорта О’Хара в Чикаго. Я периодически созванивалась с директором зоомагазина и знала, что у него подрастало восемь птиц, которые родились в неволе.
Зоомагазин был поистине огромным, он весь был наполнен звуками, которые издавали различные звери и птицы, чьи-то будущие домашние питомцы. Директор магазина поприветствовал меня, показал, где находятся попугаи жако. Я увидела огромную клетку с птицами этого благородного вида возрастом один год. «Кто Вам больше нравится?» – спросил меня директор. Я покачала головой, потому что совершенно не представляла, как можно было выбрать. Я ведь думала о том, что начинаю научное исследование, которое сможет приоткрыть миру когнитивные возможности серых попугаев. Я подумала, что лучше всего случайный выбор, наудачу. «Почему бы Вам не выбрать птицу для меня», – попросила я директора магазина. «Хорошо», – ответил он. Он открыл клетку и достал птицу, которая была ближе всего к нему. Он положил птицу на спину, снял бирку с ее ноги и пересадил в маленькую коробку. Всё это было сделано весьма бесцеремонно.
Обратный путь в Уэст-Лафайетт занял у нас три с половиной часа. Должно быть, бедняжке было очень тяжело так ехать – в полной темноте. Кроме того, он был оторван от своей стаи, своих собратьев, с которыми он провел по меньшей мере полгода. Я отнесла переноску в лабораторию, небольшую комнату, которую мне выделил факультет биологии. Поставила переноску рядом с большой клеткой, которую уже приготовила для попугая. Клетка располагалась в углу комнаты, что обеспечивало чувство безопасности для птицы. Дэвид надел специальные толстые перчатки, вынул сопротивляющуюся птицу из переноски и пересадил в клетку. Мне всегда приходилось просить Дэвида делать подобные неприятные вещи, которые могли нанести моральную травму птице. Ведь мне нужно было наладить контакт с моим питомцем для дальнейшей нашей совместной работы.
Безусловно, в тот момент попугай не доверял никому из нас – ни мне, ни Дэвиду. Он дрожал, пронзительно кричал и переминался с ноги на ногу в своей клетке. Бедняжка очевидным образом был в состоянии шока. Кроме того, он боялся другого попугая – птицы по кличке Мерлин. Его клетка находилась в другой части комнаты. Мерлин тоже боялся нового питомца.
Мой новый попугай весь дрожал, он совсем не выглядел значительным. Однако я смотрела на него и думала, что он поможет мне изменить представление людей о способностях животных мыслить. Передо мной была птица, которая изменит мою жизнь навсегда. Я не переставала думать о моем первом питомце. Безымянный уже изменил мою жизнь 24 года назад. Мой первый питомец был совсем маленьким, весил он также немного. Новый же питомец был намного крупнее и тяжелее, но он также переживал и чувствовал себя незащищенным, как и Безымянный.
Однако на этот раз у моего питомца было имя. Его звали Алекс.
Глава 3Первые «слова» Алекса
Сложно сказать, кто больше нервничал в первые дни нашей совместной работы – я или Алекс. Я понимала, что нахожусь немного на грани, так же выглядел и он, бедный травмированный попугай. Его вырвали из места, которое так долго было его домом, ввели в новую для него реальность. Он оказался в маленькой необставленной комнатке вместе с еще одним попугаем, присутствие которого пугало его. К тому же в этой комнатке были незнакомые ему люди. Я считала себя человеком, который хорошо разбирается в характере пернатых, однако такой большой птицы, как Алекс, у меня раньше никогда не было. И я не знала, как правильно обращаться с ним. Я знала, какую пищу давать и как поить, знала, что должна быть ласковой и первое время говорить с ним мягким голосом, уделять больше внимания, понимала, что нам нужно выстроить доверительные отношения.
Всё развивалось не очень хорошо. Алекс продолжал чувствовать себя неуверенно и по-прежнему боялся попугая, который находился в комнате вместе с ним. Я решила перенести клетку Мерлина (второго попугая. – Прим. пер.) в другую комнату. Сделав это, я подошла к Алексу и постаралась ободрить, чтобы он сел мне на руку. Он даже и не думал выходить из клетки, несмотря на мои мягкие подбадривания. В соседней комнате зазвонил телефон, я подошла, чтобы ответить на звонок. Я вернулась к Алексу через минуту, а он уже вышел из клетки. «Ура! Это прогресс», – подумала я и дала ему немного фруктов. Алекс поиграл с ними, но есть отказался. Я подставила руку, чтобы Алекс мог забраться, он неуклюже пересел. Предполагаю, что до этого момента он ни к кому не садился на руку. «Снова прогресс», – отметила я.
Однако это длилось недолго. Было очевидно, что Алекс по-прежнему боялся, он попытался взлететь, но упал на пол, потому что в зоомагазине ему подрезали крылья. Он жалобно и пронзительно кричал, изо всех сил махал крыльями. По всей комнате была кровь. Бедный Алекс, как и я, был до смерти напуган, но я старалась сохранять спокойствие, чтобы не напугать его еще больше. У меня были попугаи до этого, и они ломали перо, поэтому я знала, что делать в такой ситуации. Однако Алекс был намного крупнее, чем попугаи, которые были у меня до этого, с ним было сложнее, он был очень напуган, и это было рискованно. Я постаралась поднять его, вынуть сломанное перо и посадить в клетку. Алекса трясло. «Алекс больше не выходил из клетки, было ясно, что он боится меня» – такой была первая запись в журнале. Кто мог винить его в этом?
Спустя несколько дней Алекс немного осмелел. Он периодически выходил из клетки, но по-прежнему относился ко мне с опаской. На третий день он уже сел мне на руку, это произошло случайно: он старался избегать контакта со мной, но на несколько секунд пересел на мою руку. Я начала давать Алексу различные предметы, например бумагу, кусочки дерева. Хотела понять, какие предметы ему больше нравятся. Я планировала начать обучение (соотнесение предметов с их словесными обозначениями) с теми предметами, которые больше нравились Алексу. Идея была в том, что такой подход ускорит процесс обучения. Оказалось, что ему нравятся карточки из моей картотеки больше, чем предметы из дерева. Алекс с удовольствием жевал их, и очень быстро от карточек оставались лишь мелкие кусочки.