Тот вариант, который он предложил, показывал, что он понимал, что название нужно каким-либо образом сконструировать, хотя он и не был уверен в том, как это делается. Когда мы дали ему модель правильного ответа, он мгновенно усвоил его. Это было прекрасным началом для некоего сложного лингвистического процесса, который происходил в мозгу животного, причем мозг этот был размером с грецкий орех. Очень многообещающе!
Еще более обнадеживающим было полученное мною письмо от 10 июля 1979 года. «Пришли хорошие новости от Национального научного фонда (NSF), – сделала я запись в журнале. – Похоже, что мои исследования будут финансироваться в течение года!» После моих неудавшихся попыток обратиться в Национальный институт психического здоровья некоторые мои коллеги сказали, что, возможно, Национальный научный фонд проявит интерес к моему исследованию. Я последовала совету коллег и передала туда свой исследовательский проект в начале 1979 года. И сейчас у меня получилось. Я была в приподнятом настроении. Я бегала, кричала и хлопала в ладоши. Конечно, бедный Алекс не понимал, что происходит, и был испуган моим диковатым поведением. «Всё хорошо, Алекс, – сказала я. – Не бойся. Наше исследование финансируется. С нами всё будет в порядке!» Однако он не выглядел убежденным в этом.
Мои первые попытки в борьбе за финансирование проекта происходили в тот момент, когда в научных кругах нарастали дискуссии вокруг коммуникации человека и обезьяны. Ставилась под сомнение научная легитимность подобных исследований. Ученые-первооткрыватели данного подхода – Аллен и Беатрис Гарднер, Дэвид Премак, Роджер Футе, Дуэйн Рамбо (Duane Rumbaugh), Сью Сэвидж (Sue Savage), Лин Майлс (Lyn Miles) и Пенни Паттерсон – использовали ряд способов для осуществления коммуникации с их подопечными – человекообразными приматами: в одних случаях – американский жестовый язык, в других – произвольные графические символы*. Казалось, приматы демонстрировали значительный прогресс не только в присвоении названий предметам, но и в создании новых фраз. Например, шимпанзе по кличке Уошо (Washoe), с которой работал Роджер Футе, увидев лебедя, сконструировала новое название «птица вода» (‘water bird’). Горилла Коко, объект исследования Пенни Паттерсон, называла зебру «белым тигром» (‘white tiger’). Эти исследования привлекли значительное внимание общественности (в частности, программы NOVA, кроме того, вышло множество статей в газетах и журналах). Лингвисты же по-прежнему выказывали неослабевающее недоверие по поводу того, что шимпанзе демонстрируют эту зачаточную способность к языку.
Применялись два вида так называемых языков-посредников – простейших аналогов человеческого языка. В первом случае применяли модифицированный амслен (American Sign LANguage – жесты языка глухонемых и грамматика, соответствующая звучащему английскому), во втором – йеркиш (в честь Р. Иеркса (R. Yerkes) – классика американской приматологии). – Прим. науч. ред.
Происхождение языка всегда было одной из самых обсуждаемых тем в научных кругах, эти дискуссии проходили весьма эмоционально. Как для ученых, так и для неспециалистов общение с помощью языка достаточно долго было закрытой темой, поскольку считалось, что он присущ лишь человеку: владение языком считалось определяющим фактором, отделяющим «нас» (людей) от «них» (всех прочих существ). Кроме того, существует давний спор, касающийся определения «языка». Ведь другие животные тоже общаются между собой, часто при общении они издают звуки. Не является ли это взаимодействие формой языка? Я бы не хотела сейчас подробно описывать все эти вопросы, лежащие в основе множества научных споров. Я лишь хотела отметить, что раскаты надвигающейся научной бури в отношении исследователей, искавших у человекообразных обезьян зачатки человеческого языка, ощущались всё явственнее.
Конечно же, я понимала сущность дискуссий о языке, но, когда начинала свой путь исследователя, не могла представить их масштабов. На первой странице моей статьи, направленной в Университет Пердью, было наивно написано: «“Проект Алекс”: языковой эксперимент с птицами» (Project: ALEX: Avian Language Experiment). Именно так появился Алекс (как проект), исследование не было лишь игрой, взаимодействием с «умным Алексом». Кличка Алекс стала своего рода кодом, объясняла направление моего исследования – я планировала изучать коммуникацию человека и попугая. В ходе исследования я собиралась использовать слова (словесные названия предметов) – так поступали исследователи коммуникации человека и обезьян. Звуки, издаваемые попугаем, немного похожи на речь, не так ли? Именно таким способом исследователи приматов формулировали свои научные цели и достижения. Естественно, я решила последовать их примеру.
Однако критика исследователей, обучавших обезьян языку человека, всё возрастала, становилась всё более резкой. Возникали вопросы: имеет ли исследование языкового поведения обезьян что-то общее с изучением языка в принципе? Исследователи могли просто заблуждаться или даже хуже – сознательно вводить окружающих в заблуждение. Я достаточно быстро поняла, что будет совершенно неверным оперировать терминами, которые использовали в своей работе исследователи, обучавшие языку обезьян. Это могло увести меня от моей научной цели, а именно от исследования когнитивных способностей существа, не относящегося не только к приматам, но даже и к млекопитающим. Окном в мир когнитивных способностей моего подопечного станет коммуникация. Я поняла, что должна быть осторожна в выборе терминов, которые планирую использовать на публике и в научной среде.
Так, лишь через год после начала проекта я стала объяснять людям, интересующимся сущностью «Проекта Алекс», что речь идет об экспериментальном обучении птиц языку («avian learning experiment»). Подобный ответ был не так провокационен. Я не называла свою работу языковым экспериментом с птицами («avian language experiment»). При обсуждении своего проекта в научных кругах я была еще более осторожна. Я описывала издаваемые Алексом звуки (vocal productions) как присвоение «названий» (labels), не употребляя термина «слово». Черновой вариант статьи, написанный уже после моих попыток опубликовать свою работу в журналах Science и Nature, предположительно назывался «Функциональные вокализации африканского серого попугая Алекса» («Functional vocalizations by an African Grey Parrot»). Такое название казалось мне разумным. «Слово» можно назвать «label», a «label» – «словом». И то и другое может быть опасно.
Я отправила черновой вариант моей достаточно объемной статьи в немецкий журнал Zeitschrift für Tierpsychologie в январе 1980 года. Коллега напомнил мне, что Zeitschrift für Tierpsychologie – именно тот журнал, в котором Тодт издал свою работу о методе модель / соперник – том методе, который я использовала при тренировке Алекса.
Любопытно, что месяцем ранее, в конце ноября 1979 года, журнал Science издал достаточно обширную статью Герберта Террейса (Herbert Terrace) в соавторстве с коллегами. Статья называлась «Способна ли обезьяна к созданию предложения?» («Сап an Ape Create a Sentence?)». Ей предстояло стать классикой в спорах об обучении обезьян человеческому языку. Как обычно бывает, никто не становится столь ревностным в защите своей точки зрения, как вновь обращенный. Именно это и произошло с Гербертом Террейсом. Ведущий психолог Колумбийского университета в Нью-Йорке, до этого момента он ревностно отстаивал способность человекообразных обезьян к усвоению человеческого языка. Его выводы основывались на работе с шимпанзе по кличке Ним Чимпски (Nim Chimpsky) (игра слов – от Ноам Хомский, имя выдающегося лингвиста). Безусловно, к аргументам Террейса стоило отнестись серьезно. Его статья в журнале Science стала в своем роде покаянной, и его ответ на вопрос, который послужил заголовком статьи, он дал, и это было категорическое «нет»! Террейс скрупулезно проанализировал язык жестов, который использовала его обезьяна по кличке Ним. Он ожидал найти доказательства наличия грамматики в спонтанных, как считалось, «высказываниях» Нима. На основе проведенного анализа Террейс, напротив, стал утверждать, что жестовые «высказывания» Нима есть результат неумышленных подсказок со стороны его помощников.
Статья Террейса в журнале Science нанесла большой удар по исследованиям поведения обезьян, обучаемых языку человека. Она послужила первым ударом из двух, нанесенных этому предмету исследований за последующие полгода. Второй удар по этим исследованиям стал куда более разрушительным – по своему масштабу и тому резкому тону, который был использован, чтобы дискредитировать саму область исследований. Им стала конференция, организованная в мае 1980 года лингвистом Томасом Себеоком (Thomas Sebeok) и психологом Робертом Розенталем (Robert Rosenthal) под эгидой Нью-Йоркской академии наук. Конференция называлась «Феномен Умного Ганса: коммуникация человека с лошадьми, китами и обезьянами» («The Clever Hans Phenomenon: Communication with
Horses, Whales, Apes and People»). На этой конференции широкое научное сообщество, организованное и сплоченное, поставило своей целью выступить против группы ученых, занимающихся изучением коммуникации между человеком и животным. Этот выпад был частью предвзятого научного мнения, идеи «мы (люди. – Прим. пер.) можем (говорить. – Прим. пер.), а они (животные. – Прим. пер.) – нет».
Я с удовольствием приняла приглашение посетить конференцию, частично потому, что надеялась впервые встретиться и познакомиться с некоторыми ведущими учеными. Кроме того, меня представили некоторым молодым ученым, занимавшимся этой областью исследований, таким как Диана Райс (Diana Reiss), эксперт по коммуникации дельфинов. Диана и я вскоре стали подругами, и наша дружба продолжается многие годы. Мы осознавали, что приближается атака на нашу область исследований. Однако никто из нас не был готов к той саркастической атмосфере, которая царила в элегантных помещениях нью-йоркского отеля «Рузвельт».