ь с научной точки зрения.
В ходе проведения тестов мы использовали наборы из его «игрушек», которые выкладывали на поднос и сопровождали тесты следующими вопросами: «Какой предмет зеленый?» (‘What object is green?’), «Из какого материала голубой треугольный предмет?» (‘What matter is blue and three-corner?’), «Какой формы предмет фиолетового цвета?» (‘What shape is purple?’), «Сколько четырехугольных предметов из дерева?» (‘How many four-corner wood?’). Первое время Алекс отвечал правильно: «ключ» (‘key’), или «дерево» (‘wood’), или «шерсть» (‘wool’), или «три» (‘three’) и так далее. Но через какое-то время он начинал капризничать. Он говорил «зеленый» (‘green’) и тянул за зеленый войлок, и в результате практически все предметы падали с подноса. Или он говорил «поднос» и начинал кусать поднос. Порой он ничего не произносил и внезапно начинал чистить перья. Или поворачивался ко мне спиной, смысл этого жеста был очевиден. Однажды Алекс выхватил поднос у меня из рук, бросил его на пол и сказал: «Wanna go back» (‘Хочу назад’). Это означало: «С тестами на сегодня я закончил. Отнеси меня в клетку».
Но как можно было винить Алекса за такое поведение? Все объекты, которые мы ему показывали во время тестов, были ему знакомы. Он отвечал на подобные вопросы десятки раз, а мы всё продолжали спрашивать его, потому что нам была нужна статистика его ответов. Скорее всего, Алекс думал: «Я уже отвечал на этот вопрос» или «Это становится очень скучным». Он был похож на способного ребенка, который, учась в школе, не видит для себя интересных задач и проводит время, усложняя жизнь своим учителям.
Иногда Алекс выбирал другой способ, чтобы поиграть с нами. Например, мы спрашивали его: «What color key?» (‘Какого цвета ключ?’). Он отвечал, называя все цвета предметов, которые были. Пропускал он лишь правильный цвет – ответ на наш вопрос. Со временем он становился всё более искусным в том, чтобы доводить нас, вместо того чтобы давать правильные ответы, ответы, которые он, безусловно, знал. Мы были абсолютно уверены, что он не ошибается, потому что со статистической точки зрения вероятность того, что Алекс назвал все другие цвета, кроме правильного, была близка к нулю. Эти наблюдения не научного толка, но они многое объясняют – показывают, что происходило в голове Алекса, как сложно были устроены его когнитивные процессы. Не знаю, как можно было бы объяснить его поведение. То ли он так поступал, чтобы развлечься или подшутить над нами, не могу сказать точно. Безусловно одно – он делал что-то, выходящее за рамки рутины – простых ответов на наши вопросы.
Мы становились всё более изобретательными в постановке задач для Алекса – в стремлении не дать ему заскучать. Иногда нам это удавалось, порой – нет. В конце концов мы все-таки получили ответ на вопрос «Понимает ли Алекс то, о чем говорит?», подкрепленный статистическими данными. Да, он понимал это. Его способность к пониманию находилась на том же уровне, что и способности шимпанзе и дельфинов. Очень высокое достижение для существа с маленьким мозгом.
Алексу стало скучно при выполнении еще одной задачи, которую я перед ним поставила, а именно при изучении понятий «same» (‘одинаковый, сходный’) и «different» (‘разный, отличающийся’). К моменту, когда я начала проводить тесты, чтобы выявить способность Алекса к формированию и применению этих понятий, ученые, тестировавшие те же способности у обезьян, полагали, что шимпанзе находятся на уровне их понимания, близком к человеку. Таким образом, получается, что в иерархии понимания понятий same» и «different» низшие обезьяны находятся ниже человекообразных, ну а птицы… их способности в этом отношении даже не рассматривались.
Понятие о сходстве / отличии довольно сложно с точки зрения лежащих в его основе когнитивных процессов. Мы научили Алекса пользоваться такими категориями, как «цвет» и «форма». Используя эти категории, мы приступили к освоению понятий «same» (‘одинаковый’) и «different» (‘разный’). Когда Алексу показывали пару объектов, таких как зеленый четырехугольный кусок дерева и голубой четырехугольный кусок дерева, правильный ответ Алекса на вопрос «What’s same?» (‘Что одинаковое?’) и «What’s different?» (‘Чем отличается?’) был бы «shape» (‘форма’) и «color» (‘цвет’) соответственно. Правильный ответ заключался в том, чтобы назвать категорию в целом, а не конкретный цвет предмета. Чтобы ответить на вопрос правильно, Алексу приходилось принимать во внимание несколько характеристик двух объектов, четко понять, по какому показателю их требуется сравнить, вынести суждение и потом предоставить мне звуковой ответ. Непростая задача для мозга птицы.
Мне потребовался не один месяц тренировок, прежде чем Алекс был готов к тестам. Из-за того что во время тестов мы использовали много различных предметов, Алексу снова становилось скучно. Мы стремились поддержать его интерес, сочетая тесты на понимание понятий «same» (‘одинаковый’) / «different» (‘разный’) с обучением цифрам, названиям новых предметов, а также другим новым заданиям. Алекс был трудягой. В конце концов по прошествии трех часов он дал правильный ответ в отношении понятий «shape» (‘форма’) или «color» (‘цвет’). Мы также включили третью категорию признаков – «matter» (‘материал’). Когда мы давали Алексу два предмета, которые были новыми для него, и, например, он не мог назвать цвета этих предметов, в 85 % случаев он давал правильный ответ. Это хорошо характеризовало его способности. Новые задания, безусловно, привлекали его внимание – он лучше концентрировался.
Когда Дэвид Премак проводил подобные тесты с шимпанзе, у животного была задача идентифицировать объекты – показать одинаковые ли они или разные. В этих тестах Алекс продвинулся дальше. Он был способен сказать мне, что конкретно было общего или различного в предметах: цвет, форма или материал. Когда я направила результаты наших тестов на Конгресс международного приматологического общества (International Primatological Congress) в Гёттингене (Германия) в 1986 году, ведущий профессор-приматолог (мы называем его «Серебристая спина» (‘silverbacks’) – по аналогии с маркировкой ранга у самцов горилл) сказал: «Вы хотите сказать, что Ваш попугай способен делать то, что делают шимпанзе у Премака, только Ваш попугай может еще отвечать на более сложные вопросы в об этих предметах?»
Я ответила: «Да, именно так», – и подумала, какой же может быть реакция на мой ответ. Реакции не было. Профессор просто сказал: «Оооо» – и сел. Мне захотелось пропеть: «То, что делают обезьяны, Алекс делает лучше», – но я сдержалась. Кроме того, я не очень сильна в пении. Тем не менее этот момент был триумфом Алекса. Жаль, что он не присутствовал при этом.
После успешного прохождения тестов с понятиями одинаковый / разный было бы логичным перейти к изучению близких понятий, таких как понятие о разнице в размерах. Алекс и это освоил. Я могла показать ему два ключа разного размера, каждый был своего цвета, и спросить его «Аlех, what color bigger?» (‘Алекс, предмет какого цвета больше?’), и он отвечал на этот вопрос. Все эти разнообразные достижения Алекса привлекли большое внимание общественности. Боб Базел (Bob Bazell), журналист канала NBC, приехал, чтобы снять видео об Алексе. Приезжали также и журналисты каналов АВС и CBS. Алекс даже оказался на обложке журнала Wall Street Journal. Очень умная птица!
Начало моей работы в Северо-Западном университете было хорошим: работа, деньги, полученные по гранту, потрясающие результаты работы с Алексом. Однако продлилось это недолго. Летом 1986 года я узнала, что моя заявка на грант от Национального научного фонда была одобрена (как ранее была одобрена заявка в Национальный институт психического здоровья), но у фонда не было средств, которые они могли бы перечислить мне. Я боялась, что мне, возможно, придется уехать из Северо-Западного университета. Глава департамента сказал мне, что ему, возможно, придется искать кого-то еще для чтения лекций о поведении животных: в отсутствие средств от гранта им нечем было мне платить. Отношения в пошатнувшемся браке были натянутыми. Дэвид сказал мне: «Ты неудачница. Почему ты не закроешь лабораторию и не найдешь настоящую работу? Нам нужны деньги, чтобы жить в Чикаго».
Я была очень зла, была похожа на вулкан, который вот-вот извергнется. Ничто не могло меня задеть больше, чем услышать, что я неудачница, что я должна отказаться от того, что составляло мою жизнь, отказаться от Алекса. Я изо всех сил искала возможности для продолжения своей работы: спрашивала друзей, заводила новые знакомства, спрашивала коллег по всей стране. Друзья в Кентукки сказали, что у них может быть место для меня, но лишь на год. Я похудела на 13 кг за три месяца. Мои друзья были моей единственной поддержкой, не считая Алекса.
Я проводила всё свое время в лаборатории, вечера тоже. Мы с Алексом отдыхали вместе каждый вечер, строили планы, Алекс чистил перышки, мы обменивались несколькими фразами, насколько это было возможно с компаньоном-птицей. Как и у всех серых попугаев, у Алекса было очень развито чувство эмпатии[2]. Он чувствовал, когда мне было особенно грустно. В такие моменты он садился рядом со мной. Он просто был Алексом. Но не вредным Алексом, хозяином лаборатории, не требовательным. Просто Алексом, который сочувствует. Иногда он говорил: «You tickle» (‘Пощекочи меня’) – и наклонял голову, чтобы я могла погладить его. Когда я это делала, белая окантовка глаз становилась розовой, глаза закрывались.
По мере того как мои дела шли всё хуже, за неделю до отъезда, за неделю до начала занятий в университете, в департаменте сказали, что они никого не нашли для чтения лекций о поведении животных и готовы оставить за мной это место, если я согласна. Если я согласна? Необходимость уехать была отсрочена, у меня по-прежнему не было денег от гранта, моя лаборатория «висела на волоске» целый год. Студенты работали у меня волонтерами, потому что мне уже было нечем им платить. Я повторно направила заявку на грант, она снова была одобрена, на этот раз я получила финансирование. Этот год был очень тяжелым.