сти человека» постепенно сдавали свои позиции.
По мере того как позиции сторонников этой доктрины ослабевали, высказывалась мысль, что эволюционные корни когнитивных способностей могут быть найдены и у животных, но только лишь у млекопитающих с большим размером мозга, особенно у человекообразных обезьян[9]. Однако Алекс, демонстрируя свои умения, показал нам, что и это неверно. Существо, не только не являющееся приматом, но вообще не относящееся к млекопитающим, которое к тому же имеет мозг размером с грецкий орех, оказалось способным обучиться начаткам коммуникации с человеком. Оно может это сделать по меньшей мере на том же уровне, что и шимпанзе. Этот новый канал коммуникации послужил нам окном в мир психики Алекса, приоткрыв для меня и других людей его способность к сложному процессу обработки информации – мышлению. Об этом я писала в предыдущих главах.
На этом основании подразумевается, что широкий мир когнитивных способностей животных существует, и он явлен нам не только благодаря попугаю жако. Другие существа также обладают подобными возможностями. Этот мир в значительной степени еще не охвачен наукой. Совершенно очевидно, что животные знают больше, чем мы можем предположить, и думают намного больше того, что мы уже знаем об их мыслительных процессах. Именно этому Алекс (и всё возрастающее количество научных проектов) научил нас. Он показал нам, что наше тщеславие ослепило нас и таким образом скрыло от нас возможность постичь истинную природу сознания – и сознания человека, и сознания животного. Мой питомец показал нам, что еще многое предстоит узнать из того, что не позволяет узнать существующая доктрина. Неудивительно, что мы с Алексом подверглись такому шквалу критики!
Наряду с этим, в ходе проведения исследований мы столкнулись с изменением критериев, ранее установленных и принятых научным сообществом. А именно: птицы не способны усваивать названия предметов. Алекс смог это сделать. Ну хорошо, птицы не способны к обобщениям. Алекс смог и это. Тогда говорилось: хорошо, но они не могут формировать понятия. Алекс опроверг и это утверждение. И далее нам говорили: они не могут оперировать понятиями «сходство» и «отличие». Алекс смог. И так далее, и так далее. Алекс преподал скептикам урок о широте мышления животных, но они воспринимали это с трудом и были нерадивыми учениками.
Наука должна быть строга в своей методологии. Я отдаю себе отчет в этом. Именно поэтому я работала столь усердно на протяжении многих лет. Именно поэтому я настаивала на том, чтобы мы проводили большое количество тестов с Алексом, бесконечно повторяя их. И лишь после этого, опираясь на статистические данные, можно было говорить, что он добился того или иного результата, проявил те или иные когнитивные способности. Бедный мой пернатый питомец! Неудивительно, что порой ему становилось скучно и он отказывался выполнять задания или выкидывал свои фокусы вместо того, чтобы работать. И нет ничего странного в том, что иногда он сам выходил за пределы поставленной задачи в буквальном смысле этого слова. Ведь когда в отчаянии он растягивал слова и произносил звуки «Н…а…т» (nut – орех), требуя, чтобы ему дали орех, он выходил за границы того, о чем я его спрашивала. А когда ему задавали такой вопрос, на который нужно было ответить «none» («ничего»), он применял это понятие в новом контексте.
Чему все эти и многие другие вещи, которые делал Алекс, научили меня? В результате я поверила в то, что Алекс обладает тем уровнем осознания действительности, в котором животному отказывали даже наименее радикальные представители бихевиоризма. Могу ли я доказать это с помощью методов, которые я использовала для того, чтобы продемонстрировать умение Алекса присваивать названия предметам и оперировать теми или иными понятиями? Нет, не могу. Хотя язык более не рассматривается как широко известная предпосылка мышления, я часто ловлю себя на том, что мыслю, например, зрительными образами, как это делают многие люди и как это могут делать также животные. Однако язык необходим для того, чтобы доказать, что другое существо является мыслящим. Именно язык позволяет нам изучить мыслительные процессы другого существа, и ничто иное не предоставляет нам подобной возможности. Если бы я могла спросить Алекса: «Почему ты сжевал мою заявку на грант в период моей работы в Университете Пердью?» или «Что ты думал в тот момент, когда жевал слайды во время моей работы в Северо-Западном университете?» Он мог бы ответить: «О, я просто веселился» или «Я знал, что это разозлит тебя». В этом случае я могла бы говорить о наличии у него проблесков сознания. Но то, как Алекс себя вел, безусловно, наводит на такую мысль.
Алекс научил меня тому, что его маленький птичий мозг в некотором смысле действовал сознательно, в соответствии со своими намерениями. Если расширить это утверждение, то мой питомец показал мне, что мы живем в мире, населенном мыслящими, сознательными существами. Но их мышление и сознание отличны от человеческих. Однако эти существа не являются безмозглыми автоматами, лишенными способности мыслить и проводящими как сомнамбулы всю свою жизнь.
Некоторые люди используют это новое понимание психики животных для того, чтобы обращаться с ними таким образом, как будто они имеют права, сходные с теми, которыми наделен человек. Этот подход неверен, как и подход представителей бихевиоризма (restricted gospel). Попугаи и другие домашние любимцы – это не люди в миниатюре. Они самобытные существа. Заслуживают ли они, чтобы о них заботились и обращались по-доброму? Конечно. Серые попугаи – умные существа, привыкшие жить в стае, им требуется много внимания и общения, было бы жестоко завести такого домашнего питомца и оставлять его одного дома на целый день. В то же время это не означает, что у жако или у других животных имеется широкий спектр «политических» прав.
Один из наиболее важных уроков, которые преподал нам Алекс, – урок о месте, занимаемом Homo sapiens в природе. Революция в познании когнитивных способностей животного, важный вклад в которую внес Алекс, научила нас тому, что люди не являются уникальными, высшими существами в природе, как мы долгое время полагали. Идея «отделенности» человека от остальной природы более непригодна. Алекс показал нам, что мы являемся частью природы, неотделимы от нее. Понятие «отделенности» от остального живого – опасная иллюзия, которая давала нам право эксплуатировать всё в природе – животных, растения, минеральные ресурсы. А сейчас мы сталкиваемся с последствиями такого отношения: бедностью, голодом, климатическими изменениями.
Мои друзья, специалисты по экологии, в большей степени, нежели другие ученые, осознают взаимосвязь живых существ в этом мире и их зависимость от неживой среды. Но даже осознание этого факта – достаточно новая вещь в оценке той сложности, которая существует в сообществах животных и растений на локальном, региональном и глобальном уровнях. Большую часть XX века все области науки, включая биологию, были заражены навязчивой идеей редукционизма: стремлением рассматривать предметный мир на разных уровнях дробности – от машины как целого к машине как совокупности частей. Предполагалось, что если машину разобрать, рассмотреть те части, из которых она состоит, то мы и поймем, как весь этот механизм функционирует.
Редукционизм много раз демонстрировал успехи в понимании природы тех составляющих, о которых я писала ранее, и того, как они соединены друг с другом. Например, он дал нам возможность создать компьютеры и эффективные лекарства. Однако некоторые ученые признают, что редукционизм очень быстро отступает от своей цели: понимания того, как устроена вселенная. Он очень быстро теряет возможность объяснить это, поскольку не признает самого понятия взаимозависимости, единства, которое глубоко пронизывает весь мир природы. Не в том смысле, в каком физики ищут конечную фундаментальную частицу или теорию всего. В природе существует единство в значении взаимозависимости всех ее составляющих.
Мои подкованные в научном отношении друзья, не будучи учеными, мгновенно осознавали эту идею и воспринимали ее на интуитивном уровне. «Ощущение, что это правильно» – можно так сказать, если хотите. Деб Ривел (Deb Rivel), моя подруга и член правления Фонда Алекса, выразила это следующим образом: «Алекс показал мне, что значит это единство. То, что я узнала благодаря Алексу, еще раз убедило меня в правильности моих идей: существует лишь одно Творение, одна Природа, одна добрая воля, полная и окончательная Идея, вклад в которую вносят существа всех форм и размеров, они все выражают единство с Богом. Мы не являемся избранными на том лишь основании, что выглядим иначе, чем другие особи. Мы все несем (каждый по-своему) отблеск вечной красоты и гения единого Творения. Этим создается единство – эта оформленная структура мышления и бытия, и проницательный Алекс приоткрыл мне завесу и показал, сколь сильно мы похожи».
Деб прекрасно сформулировала, как описывают люди, верящие в Бога, то новое, что показал им Алекс. Лично мне не очень близки религии, имеющие четкую структуру и организацию. Но я от всей души верю в единство и красоту мира, которую Алекс раскрыл нам с Деб. Моя жизненная философия основывается на холистическом понимании мира. Основы такого мироощущения сформировались у меня еще в детстве, благодаря моему первому пернатому питомцу – попугаю, которого я называю здесь Безымянным. Моя личная «религия» поэтому так близка к мироощущениям коренного населения Америки, их представлениям о равенстве с природой и ответственности перед ней. Кто знает, какие еще необыкновенные вещи мы могли бы увидеть, заглянув во внутренний мир
Алекса, проживи он еще несколько десятилетий? В любом случае он оставил мне огромный подарок в виде продемонстрированных им знаний и умений и того, чем он был, но быть перестал: единым с природой.
Алекс покинул меня, и его уход показал мне истинную глубину нашей дружбы. Жгучая боль и горе утраты, которые я пережила, когда он умер, дали мне это явственно понять. Я конечно же всегда любила моего маленького пернатого питомца, как и каждый, кто работал бы с ним день за днем на протяжении тридцати лет. В своих потребностях он полностью зависел от меня и моих студентов, но всегда излучал независимость, высокомерие. А я четко контролировала свою привязанность к Алексу, так сильно, что даже я перестала замечать, что она существует. Но больше это не существует.