Александр Алехин. Жизнь как война — страница 14 из 65

Председатель Государственной думы Михаил Родзянко пытался в красках описать императору безнадежную обстановку в Петрограде, на что тот ему ничего не отвечал и с долей презрения говорил своим приближенным: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор». Число сепаратистов стремительно увеличивалось; по Петрограду стали маршировать вооруженные толпы людей, которые вскоре заняли здание Таврического дворца, где проводила свои заседания Госдума. Был сформирован новый орган власти – Временный комитет; царское правительство прекратило свое существование. Николай II снял несколько частей с фронта, чтобы солдаты попытались прорваться в охваченную огнем революции столицу и удержать ускользавшую из его рук власть, но было слишком поздно. Ему пришлось отречься от престола, а 2 марта было сформировано Временное правительство.

Алехина все эти события застали в Москве, где тоже было крайне неспокойно. В хлебные лавки выстраивались гигантские очереди – многие горожане страдали от голода. Правда, отец шахматиста оптимистично отреагировал на государственный переворот: «Совершилось великое дело, пала старая власть, и на ее месте временно возникла новая, которая в свою очередь в непродолжительном будущем должна будет уступить место постоянной, организованной уже согласно свободно выраженной воле самого народа. Открылась новая глава в истории свободной России. В сознании этого великого государственного момента, в сознании той тяжелой ответственности, которая отныне падает на каждого русского гражданина за судьбы нашего отечества, напряжемте все силы своего ума и воли, всю нашу душевную энергию на непрестанную работу, столь необходимую для мирного возрождения свободной России. Пусть же отныне нашей путеводной звездой будет величие и благо дорогой нам всем родины. Да здравствует же единая, свободная Россия! Ура великому русскому народу!..»1

Когда Александр Иванович говорил эти слова, он уже был смертельно болен. До новой революции Алехин-старший не дожил несколько месяцев, скончавшись 28 мая. Ему было всего 60 лет. Он хотя бы не увидел той крови, которая после его смерти потекла рекой – под раздачу попали многие его родственники, иных и вовсе расстреляли. Скорее всего, Февральскую революцию принял и шахматист. Это неудивительно: ее с восторгом приветствовала почти вся Россия, за редчайшим исключением.

Некоторые биографы утверждают, что Александр Иванович страдал от алкоголизма, и это передалось его сыну. Но у шахматиста уже в зрелом возрасте появилась масса поводов для отмены внутреннего «сухого закона». В свои 24 года Алехин остался без родителей – семейной опоры, которая так нужна, особенно когда происходят слишком пугающие, непредсказуемые события, возникает реальная угроза жизни. По итогам Февральской революции он лишился еще и работы в правовом отделе Министерства иностранных дел. Многое из того, к чему привык Алехин, что ему было по-настоящему дорого, оставалось в прошлом, а будущее уже не казалось таким радужным. Лишь шахматы являлись константой в мире, который рушился у него на глазах, но даже тут возникали вопросы.

Николай II создал в стране прочную шахматную основу, следил за турнирами и успехами русских шахматистов, выделял деньги на проведение соревнований, посодействовал появлению Всероссийского шахматного союза[7]… Иностранцы, приезжая в империю, хвалили организаторов – даже Ласкер не мог удержаться от восторженных отзывов.

Насколько могла быть заинтересована в развитии шахмат будущая регулярная власть, оставалось неизвестным, и это тоже наверняка беспокоило Алехина. Произошло слишком много событий, способных ввести в состояние глубокой депрессии, но им все не было конца и края. Приходилось постоянно реагировать на менявшиеся реалии, а если говорить проще – выживать.

Временное правительство погубило само себя – взяло курс на участие в Первой мировой войне «до победного конца» и выполнение обязательств перед союзниками по Антанте. Это вызвало волну возмущения у народа, уставшего от войны, тем более армия терпела на фронте поражение за поражением. Также остро стояли вопросы принятия нового трудового законодательства, перераспределения земель. В итоге в октябре грянула социалистическая революция – новый переворот, который был осуществлен в пользу рабочих и крестьян, тогда как класс, к которому принадлежали Алехины, терял свои привилегии. Большевики и их сторонники свергли Временное правительство. Вскоре «вождь мирового пролетариата» положил конец войне, заключив Брестский мир на крайне невыгодных для провозглашенной республики условиях.

13-кратный номинант на Нобелевскую премию по литературе, эмигрант Марк Алданов в книге «Картины Октябрьского переворота» (1935) привел любопытную шахматную аналогию событиям, породившим новую страну. «Их литература (большевиков. – С. К.) представляет октябрьский переворот как некоторое подобие шахматной партии, разыгранной Алехиным или Капабланкой: все было гениально предусмотрено, все было изумительно разыграно по последнему слову революционной науки. Троцкий вслед за Марксом называет одну из наиболее самодовольных глав своего труда “Искусство восстания”. “Интуиция и опыт нужны для революционного руководства”, – поучает он. Однако тот же Троцкий со своим искусством восстания, с интуицией и опытом потерпел полное поражение через несколько лет в борьбе со Сталиным (не говорю о 1905 годе). Можно сказать, конечно, нашла коса на камень: Сталин оказался еще более великим мастером, чем он. Но в 1917 году противник у большевиков все время оставался один и тот же, и мы видим, что в борьбе с этим противником – Временным правительством – большевики на протяжении четырех месяцев подвергаются полному разгрому в июле и одерживают полную победу в октябре! Я видел на своем веку пять революционных восстаний и не могу отделаться от впечатления, что в каждом из них все до последней минуты висело на волоске: победа и поражение зависели от миллиона никем не предусмотренных вариантов. Нет, на алехинскую игру это совершенно не походило.

Сделаю, впрочем, оговорку относительно Ленина. Не могу отрицать, что если не шахматная партия, то основная ее идея была им намечена с первых дней революции и что он проявил при этом замечательную политическую проницательность (о силе воли и говорить не приходится). С этой оговоркой, думаю, что разброд и растерянность у большевиков были в ту пору почти такие же, как у их противников, а в смысле “идеологии” и гораздо больше»2.

Главным итогом обеих революций 1917 года стало то, что народ огромной страны раскололся. Появились белые, красные, иные силы. Еще не закончилась Первая мировая, а в стране уже вспыхнула гражданская, когда брат убивал брата – и не осталось никаких гарантий. Появилась особая категория «бывших людей»: аристократы, купцы, кулаки, священники, офицеры царской армии – все те, кто потерял свой социальный статус после Октябрьской революции. В их число попал и Алехин.

В столь непростой ситуации шахматист решил покинуть красную Москву, чтобы, как считают часть его биографов, попытаться эмигрировать. Еще одна возможная причина отъезда из родного города – нужны были деньги, которые он мог заработать на выездных турнирах. Алехин отправился на шахматные гастроли сначала в Киев, а затем в Одессу – город-порт, откуда в теории можно было перебраться за границу, чтобы ускользнуть от «красного террора», объявленного сразу после покушения на Ленина. Одним из жесточайших событий того времени стала расправа в доме Ипатьева над царской семьей во главе с Николаем II в ночь на 17 июля 1918-го.

Алехин понимал, что при новой власти его жизнь в опасности. Украина, куда он отправился, на время стала центром притяжения для тех, кто пытался сбежать от большевиков из Петрограда, Москвы и других городов павшей империи.

Однако расчет на спасение для многих не оправдался… В Одессе Алехина приговорили к расстрелу!

* * *

Александр Алехин прибыл в Одессу в начале октября 1918 года, когда город хорошенько потряхивало из-за неутихающей политической лихорадки: одна власть внезапно сменялась другой, будто стала какой-то эстафетной палочкой. А страдали обычные граждане, не знавшие, к каким берегам их прибьет, какому богу молиться, чего ждать не от завтрашнего дня – от следующего часа!

Когда Алехин только появился в Одессе, советскую власть уже семь месяцев как свергли самостийники, сторонники суверенной Украины – петлюровцы. Во времена Российской империи идеи обретения украинской государственности жестко подавлялись, как и попытки издавать книги на украинском языке. Подобные явления называли «мазепинством», происками Австро-Венгрии, в состав которой входили части современных украинских земель.

Не в силах действовать в одиночку, самостийники добровольно впустили в Одессу австро-венгерские и немецкие войска. Формально власть в городе принадлежала бывшему царскому генералу, а теперь гетману Украинской державы Павлу Скоропадскому, при этом фактически до декабря Одесса существовала под протекторатом фельдмаршала-лейтенанта фон Эссера (Австро-Венгрия) и полковника фон Фотеля (Германия). Но поражение в Первой мировой и революционные пожары в Европе очистили Одессу от этих войск. В городе начались волнения, из тюрем выпускали уголовников, которые наполняли улицы и насыщали их ядовитыми парами беспредела. В такой обстановке мирным жителям приходилось ютиться по домам, чтобы не попасть под раздачу. Скоропадский терял нити власти и начал уходить от курса украинской самостийности, встретив в ответ яростное сопротивление Семена Петлюры. В результате гетман бежал из страны, а власть перешла к Директории Украинской народной республики.

В декабре в Одессу вступили уже солдаты Антанты, чтобы «навести порядок на юге России». Процесс сопровождался новым кровопролитием, вооруженными стычками теперь уже с Директорией, так что человеческая жизнь вновь стоила не больше пули. Период, когда одна сила выбивала другую, был страшным, но затем, когда сопротивление выдохлось, наступило относительное спокойствие. По городу теперь маршировали французы, англичане, сербы и греки; в порту появлялись иностранные миноносцы и линейные корабли… Антанта поддержала белую Добровольческую армию, совместными усилиями удалось выгнать из города самостийников. 600-тысячную Одессу поделили на зоны влияния, словно она стала куском мяса на столе мясника-раздельщика.