Французские военачальники разделили сферы влияния с британцами: согласно договоренности, они доминировали в Одессе. Французы назначили военным губернатором города белого генерала Алексея Гришина-Алмазова, но он оказался марионеткой, метавшейся меж двух огней. С одной стороны Одессе угрожала Красная Армия, с другой – вооруженные силы Украинской народной республики Петлюры, которые взяли город в тиски, отчего возникли серьезные перебои с продовольствием и начался голод. Однако внутри городских стен генералу тоже жизни не давали: на него совершали покушения, по улицам свободно расхаживали преступники и творили беззаконие. Местный авторитет так писал новоиспеченному губернатору: «Мы не большевики и не украинцы. Мы уголовные. Оставьте нас в покое, и мы воевать с вами не будем». В ответ градоначальник устроил большевикам и уголовникам белый террор, ликвидируя их без суда и следствия. Но даже среди союзников, французов, у него появлялись враги, которые через его голову вели тайные переговоры с самостийниками, чтобы решить вопрос с блокадой. И это притом, что антантовцы изначально провозгласили намерение вернуть «единую и неделимую Россию».
Осознав, что Гришин-Алмазов больше не нужен, в марте французы отстранили его от руководства городом, а вскоре преследуемый красногвардейцами генерал покончил с собой. Уже в апреле в Одессе все вновь поменялось! Французы решили не выполнять прежних обязательств и спешно вывели войска из города. Тогда в Одессу бескровно вернулись бойцы Красной Армии – и начался красный террор. Перед местной буржуазией сразу был поставлен ультиматум – собрать 500 миллионов рублей на советские нужды; последствия невыполнения могли стать фатальными. На одесских улицах снова появились палачи, только теперь – чекисты в кожанках и с маузерами, которые всюду искали врагов советской власти. Город быстро погряз в погромах, мародерстве, арестах. Виновных даже в незначительных преступлениях нередко вели в застенки, чтобы расстреливать. В местных газетах регулярно появлялись списки казненных.
От всего этого можно было легко сойти с ума. Выживать удавалось самым стойким – или же приспособленцам.
Каково жилось во всей этой кутерьме Алехину? До прихода красных Одесса из последних сил оставалась культурным центром, куда приезжали известные писатели, поэты, актеры, музыканты. В городе появилась даже звезда немого кино Вера Холодная, которая участвовала в съемках и благотворительных концертах, жертвуя прибыль Добровольческой армии. В особенности ей благоволили во время французской оккупации: поступали предложения от иностранных кинокомпаний, но она не желала покидать Одессу. «Теперь расстаться с Россией, пусть и измученной и истерзанной, больно и преступно», – говорила она. Ее фильмы показывали в кинотеатре на Дерибасовской, куда выстраивались длинные очереди. Писатель Иван Бунин с супругой Верой Николаевной, как и Алехин, покинули голодную Москву – и оказались в Одессе. Они принимали у себя всевозможных деятелей культуры: Бунин рецензировал рассказы одессита Валентина Катаева и вел тревожные беседы с религиозным писателем Сергеем Нилусом. Все, что казалось неизменным, вдруг стало зыбким и даже опасным. Вера Бунина вспоминала 14 (27) июля 1918 года: «Иметь прислугу теперь – это му́ка, так она распустилась – как Смердяков поняла, что все позволено. У Мани, нашей кухарки, в кухне живет, скрывается ее любовник, большевик, матрос, и мы ничего не можем сделать. Если же принять серьезные меры, то может кончиться вся эта история и серьезными последствиями»3.
Алехин пытался отвлекаться от неопределенности и безденежья лучшим из известных ему способов – шахматами. Намечался крупный турнир с одесскими звездами, который стал формальной причиной его приезда, но шахматный междусобойчик постоянно откладывали, пока не отменили вовсе. Это не удивляло, учитывая, какие страсти иной раз происходили в городе даже до прихода красных. 6 (19) декабря Вера Бунина писала: «Вчера весь день шел бой. Наша улица попала в зону сражения. До шести часов пулеметы, ружья, иногда орудийные выстрелы. На час была сделана передышка, затем опять. Но скоро все прекратилось. Петлюровцы обратились к французам с предложением мирных переговоров. Но французы отказались, так как петлюровцы пролили французскую кровь».
Денег совсем не было, поэтому Алехин сдавал личные вещи в ломбард и устраивал платные шоу в кафе Робина, предоставляя своим соперникам фору. Его самым частым «спарринг-партнером» стал вице-чемпион Одессы Борис Верлинский: он тоже пережил в детстве менингит, что не помешало ему стать одним из лучших одесских игроков. Впрочем, Алехин постоянно его побеждал. Он зарабатывал себе на жизнь выставочными партиями, сеансами одновременной игры, продолжая оставаться в городе в ожидании представительного турнира, а возможно, и чего-то еще. В результате Алехин стал свидетелем того, как в Одессе неоднократно менялась власть.
События в портовом городе, больше похожие на кошмар, были квинтэссенцией всего темного, что происходило в стране. Алехина продолжало засасывать в воронку неизвестности. Нужно было принимать чью-то сторону: или отчаянно хвататься за привычно-старое, или соглашаться с новым. Быть конформистом, идти против своих убеждений казалось безопаснее, особенно когда город захватили красные, и с мечтами об отъезде за границу можно было распрощаться.
Этот кровавый период возвращения советской власти в Одессу Иван Бунин назвал «окаянными днями». В дневниках писателя о той поре, также озаглавленных «Окаянные дни», есть такая запись от 22 апреля 1919-го: «По вечерам жутко мистически. Еще светло, а часы показывают что-то нелепое, ночное. Фонарей не зажигают. Но на всяких “правительственных” учреждениях, на чрезвычайках, на театрах и клубах “имени Троцкого”, “имени Свердлова”, “имени Ленина” прозрачно горят, как какие-то медузы, стеклянные розовые звезды. И по странно пустым, еще светлым улицам на автомобилях, на лихачах – очень часто с разряженными девками – мчится в эти клубы и театры (глядеть на своих крепостных актеров) всякая красная аристократия: матросы с огромными браунингами на поясе, карманные воры, уголовные злодеи и какие-то бритые щеголи во френчах, в развратнейших галифе, в франтовских сапогах непременно при шпорах, все с золотыми зубами и большими, темными, кокаинистическими глазами… Но жутко и днем. Весь огромный город не живет, сидит по домам, выходит на улицу мало. Город чувствует себя завоеванным, и завоеванным как будто каким-то особым народом, который кажется гораздо более страшным, чем, я думаю, казались нашим предкам печенеги. А завоеватель шатается, торгует с лотков, плюет семечками, “кроет матом”. По Дерибасовской или движется огромная толпа, сопровождающая для развлечения гроб какого-нибудь жулика, выдаваемого непременно за “павшего борца” (лежит в красном гробу, а впереди оркестры и сотни красных и черных знамен), или чернеют кучки играющих на гармоньях, пляшущих и вскрикивающих:
“Эй, яблочко,
Куда котишься!”
Вообще как только город становится “красным”, тотчас резко меняется толпа, наполняющая улицы. Совершается некий подбор лиц, улица преображается.
Как потрясал меня этот подбор в Москве! Из-за этого больше всего и уехал оттуда.
Теперь то же самое в Одессе – с самого того праздничного дня, когда в город вступила “революционно-народная армия” и когда даже на извозчичьих лошадях как жар горели красные банты и ленты.
На этих лицах прежде всего нет обыденности, простоты. Все они почти сплошь резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и всем.
И вот уже третий год идет нечто чудовищное. Третий год только низость, только грязь, только зверство. Ну, хоть бы на смех, на потеху что-нибудь уж не то что хорошее, а просто обыкновенное, что-нибудь просто другое!»
Для этих столь ярко описанных классиком красных Алехин попал под новомодное определение – «подозрительный элемент». В его биографии набиралось слишком много чуждого для советской власти: потомственный дворянин, штабс-капитан, титулярный советник, сын помещика и фабрикантки. Трудно представить, что могло уберечь Алехина от ареста и допросов, – лишь большое везение. Но с фартом возникли проблемы.
Есть разные версии, как Алехин во второй раз в жизни оказался в тюрьме. Одна из них проста, как пешка: шахматиста сдал клеветник. Вторая куда интереснее: в номере отеля, где поселился Алехин, ранее жил английский шпион, и чекисты просто наткнулись на тайник с секретными документами.
По легенде, арест произошел прямо во время апрельского шахматного турнира, когда Алехин занимался своим любимым делом. Свидетелем событий стал будущий чемпион Украины Николай Сорокин, выступавший за соседним столом4. Случилось следующее.
В игровой зал вошел человек в кожанке, у которого имелся при себе документ с печатью «УССР. Одесская чрезвычайная комиссия». Он не стал долго осматриваться, вместо этого уверенным шагом направился к Алехину и потребовал пройти с ним, что по тем временам можно было расценивать как смертельную опасность. Бесцеремонное обращение возмутило шахматиста, который пожелал доиграть партию. Чекист не препятствовал, ведь Алехин не мог поставить мат и после этого просто исчезнуть из зала, как волшебник. И действительно, вскоре шахматиста отвели в мрачное здание на Екатерининской площади, где чрезвычайка вершила свои наказания – его еще называли «большевистским домом пыток». Как когда-то в Мангейме, особо церемониться с арестантом не стали – после короткого допроса он оказался за решеткой. Вот только в Германии Алехин хотя бы не боялся смерти, притом что ему угрожали расстрелом – тогда это все-таки выглядело пустой бравадой немецких пленителей. Теперь же риск попасть на мушку палачам и окропить стену собственной кровью оказался намного выше. Чекисты в каждом видели потенциального контрреволюционера, особенно если у подозреваемого имелось сомнительное прошлое.