Так или иначе, подробных и достоверных сведений о том, чем конкретно Алехин занимался в Одессе до своего отъезда в июле 1919-го, нет. А посему и судить его не за что.
Характерно, что Добровольческая армия вошла в Одессу в августе благодаря крупному антибольшевистскому восстанию в городе (и продержалась там до февраля, пока власть окончательно не перешла к большевикам).
Глава 9. На перепутье
После возвращения в Москву Алехина будто подменили. Очевидно, у него внутри назрели перемены, что могло быть следствием колоссального стресса, пережитого в Одессе. Те ужасы, свидетелем которых он стал, вполне могли довести и до депрессии.
Так или иначе, Алехин решил… вновь предаться лицедейству! Ремеслу, которое когда-то влекло его как ненавязчивое хобби, приятное приложение к шахматной страсти. Да, он участвовал в домашних театральных постановках по пьесам Чехова, но позже заглушил этот свой интерес. Теперь же Алехин собирался выходить не на квартирные, а на городские подмостки – стать дипломированным актером.
Смену вектора можно было объяснить тем, что в первые послереволюционные годы перемены происходили во всем, не оставалось ничего постоянного, и по инерции он поддался своему неожиданному внутреннему порыву. Быть может, Алехину хотелось заодно умчаться от самого себя, от своего несчастливого, полного лишений прошлого, и актерство помогало перевоплощаться, становиться кем-то другим. К тому же что-то одно, если этим конкретно увлечься, зарыться в любимое дело целиком, может отсечь все остальное – так жизнь и проходит. А то, что ты незыблем в своем главном выборе, способно в какой-то момент даже напугать, привести к мысли, что ничего больше не будет и судьба известна наперед. Только шахматы… В такие моменты может подняться внутренний бунт, появиться непреодолимое желание попробовать себя в чем-то ином. Тем более будущее шахмат в новых реалиях выглядело туманным: интерес к ним на фоне гибели монархии выцвел, тогда как работа актера была востребована всегда и везде.
Скорее всего, шахматная пауза понадобилась Алехину и для внутренней перезагрузки, ведь одной только хорошей памяти, позволяющей с первого раза запоминать реплики, не могло хватить для спорой карьеры. Нужно было виртуозно владеть искусством временно замещать свою душу чужой, естественно позиционировать себя на сцене в шкуре незнакомца (а с выражением высокоточных эмоций у него имелись проблемы, о чем вспоминали многие его современники). Он не мог не понимать, что между шахматистом Алехиным и актером Алехиным лежала целая пропасть. И все же дал лицедею шанс.
Теперь Александр жил у своей сестры, актрисы Варвары, в Леонтьевском переулке. К ней в гости часто захаживали коллеги, например ученица Станиславского Алиса Коонен, известная тем, что ей хорошо давались роли трагического плана. Новые приятели всерьез увлекли Алехина, и он решил попытаться поступить в Государственную студию киноискусства (легендарный ВГИК). На вступительных экзаменах он познакомился с будущим актером советского кино Сергеем Шишко, который спустя 36 лет написал об их недолгой дружбе очерк для журнала «Шахматы в СССР».
Шишко увидел Алехина высоким, худощавым, слегка рыжеватым блондином с легкими веснушками. Узнав, что экзамен задерживается, шахматист вынул из кармана миниатюрную доску без фигур и долго смотрел на нее, не отводя взгляд, словно гипнотизировал. Шишко опознал в нем известного игрока и заявил об искренних симпатиях к его таланту, на что получил поразительный отклик: «Шахматы я оставил и, вероятно, больше к ним не вернусь».
Эта фраза выдает огромное смятение Алехина, глубокие душевные перемены, которые вынудили его отвернуться от того сокровища, которое являлось смыслом жизни. Еще недавно он грезил о матче за корону с Капабланкой (в старика Ласкера не верил), а теперь хотел променять это на сомнительную карьеру в кино. Даже Шишко не поверил, поэтому переспросил Алехина – и тот подтвердил, что видит себя в киноискусстве, а о шахматах собирается «забыть навсегда».
Алехин сдал экзамен – причем ради этого вжился в роль безупречно, – и поначалу со всей ответственностью посещал занятия, приходя точно к означенному времени, не прогуливал. Слушая педагогов, не выдавал свои эмоции. Его лицо, по воспоминаниям Шишко, «оставалось неподвижным, точно высеченным из светло-желтого камня». Вполне вероятно, он прокручивал в пространственном воображении какие-то шахматные комбинации, не в силах более говорить игре: «Нет!» Его исключительная погруженность в себя стала заметной в аудиториях: он не следовал за чьими-то настроениями, оставаясь в привычном для себя узком диапазоне чувственности. Это точно не могло обрадовать его педагогов, ведь малый эмоциональный спектр – совсем не то, чего ждешь от гениального актера.
«Алехин был скуп на слова, замкнут и нелюдим, – вспоминал Шишко. – Держался просто и с достоинством. Помню, как-то на занятиях педагог поручил Алехину исполнить роль словоохотливого, беспечного и веселого парня, про которого можно сказать “душа нараспашку”. Парень этот со звонким смехом подшучивает над товарищем, дружески похлопывает его по плечу. Ничего хорошего из этого эксперимента не получилось. Природная скованность Алехина связывала все его жесты, делала их фальшивыми»1.
Однажды Алехин не удержался и уговорил Шишко сыграть партию прямо на занятиях. Очевидно, его уже начали одолевать вполне обоснованные сомнения, ту ли стезю он себе выбрал. Вскоре Шишко оказался в квартире Алехиных, где познакомился с его сестрой Варварой, которая могла увлечь его рассказами об актерском ремесле, а еще с Александрой Батаевой – новым сердечным увлечением Алехина. Биографы шахматиста восстанавливали детали их союза буквально по крупицам, как и в случае с баронессой фон Севергин. Вероятно, Алехин и Батаева познакомились, когда шахматист подвизался в комитете, оказывая помощь пострадавшим на фронте. Батаева была тогда замужем за присяжным поверенным, затем овдовела и в 1919 году проживала в спартанской комнате Алехина в Леонтьевском переулке. Шишко называл ее женой шахматиста, хотя официально брак был зарегистрирован в Москве лишь в 1920-м. Работала она секретарем; у нее уже имелись взрослые дети, а значит, разница в возрасте с Алехиным была существенной (данные разнятся). Но Батаевой также не суждено было стать длительным увлечением Алехина. Возможно, серьезные отношения в тот макабрический период понадобились ему как способ защититься, хоть как-то «залатать» семью после смерти родителей, обрести новые смыслы. Вернувшись из Одессы, он попытался существенно обновить свою жизнь, укрыться от того Алехина, которого преследовал злой рок. Согласно скупым данным, Батаева стала для него гиперопекающей «мамой».
Шишко в своем очерке крайне мало уделил внимания этой женщине, при этом позволял себе некоторое бахвальство: писал, что нередко обыгрывал Алехина у него в гостях, уточняя, правда, что это стало возможным лишь благодаря смелым экспериментам его куда более искушенного партнера за доской. Но и сам Шишко в студенческие годы имел опыт игры с «сильнейшими шахматистами Харькова».
Друг раскрывался перед Шишко не только в роли шахматиста с неубывающей фантазией. Они много беседовали, и Алехин оказался человеком большого кругозора, начитанности и знаний. Особенно ему была близка культура во всех ее проявлениях. «Алехин основательно знал языки древнеклассические, владел несколькими новыми языками, уверенно ориентировался в истории, на уровне профессионала владел юридическими науками, хорошо знал произведения мировой художественной литературы. Следует добавить к тому же, что он любил музыку и живопись, не был чужд увлечению физической культурой (коньки, плавание, велосипед, теннис)», – пояснял Шишко2. Из художников Алехин выделял Сурикова, Левитана и Врубеля. Часто посещая театры и наблюдая из ложи разные сюжеты, выделял три любимые оперы: «Кармен», «Тристана» и «Пиковую даму».
Вскоре занятия в киностудии стали зеркальным отражением учебы Алехина в гимназии и училище. Все его мысли концентрировались вокруг шахмат, а остальное отошло на второй план. С октября он охладел к лицедейству и больше говорил с Шишко о Капабланке, о том, что шахматы должны быть искусством. Он жаждал встречи с кубинцем. «Матч требует упорной многолетней подготовки и благоприятного стечения обстоятельств для его организации. Рассчитывать на все это я могу не ранее чем через несколько лет. Вот почему я вижу перед собою Капабланку, а не Ласкера, который будет к тому времени низвергнут», – считал Алехин.
Его посещение занятий в киностудии становилось все более прерывистым, при этом жизнь начала обрастать шахматами в прежнем объеме.
Когда Алехина почти поставили к расстрельной стенке в апреле 1919 года, Хосе Рауль Капабланка плыл на трансатлантическом корабле в Великобританию. В честь победы над Германией англичане организовали турнир надежды Victory Congress и пригласили человека, которого называли лучшим игроком планеты. Гастингс встречал Капабланку турниром, скромным с точки зрения организации, но проникнутым духом победы над военной доктриной. И хотя кубинец не видел, как умирают целые города, погребенные войной, не ощущал прикосновения холодного штыка, не знал, каково это – терять все самое дорогое, его встречали как одного из победителей, величая непревзойденным мастером шахматной игры. Говорить о Ласкере считалось признаком дурного тона: британцы не переваривали его фамилии и видели в Капабланке истинную звезду, безупречного шахматиста и человека. Во время войны Ласкер делал все, чтобы множить у англосаксов презрение к своей персоне. Его перу принадлежал военный памфлет, в котором он расписывал все ужасы, которые ожидают мир в случае поражения Германии. Ласкера предсказуемо исключили из почетных членов Британского шахматного клуба еще в начале мировой войны, а по ее окончании зачислили туда Капабланку.
Высокий гость турнира в Гастингсе стал его победителем, не потерпев ни одного поражения, после чего отправился в продолжительное турне, занимаясь популяризацией шахмат и по-прежнему активно вовлекая в игры женщин.