тировал матч, сам не явился на следующую партию.
Ласкер пояснил, что «плохо себя чувствует» и не собирается более участвовать в соревновании. Призовые разделили между участниками так, будто они сыграли все 24 партии… Но «осадочек» остался.
В конце концов Ласкер и Капабланка встретились там, где матч и начинался, – в Union Club, где кубинца официально провозгласили чемпионом мира. Атмосфера была накалена, как полуденное кубинское солнце. Капа едва скрывал гнев, отказываясь от приглашений на торжественные церемонии чествования героя. И хотя все сложилось в его пользу, не так он хотел стать чемпионом мира. Ему было важно соблюсти все формальности, а непредсказуемый, капризный Ласкер не дал Капабланке в полной мере ощутить всю магию исторической победы.
На этой странной ноте доминирование в мировых шахматах доктора Эмануила Ласкера подошло к концу. Немец пробыл в топе 26 лет и 337 дней, сыграл восемь титульных матчей – и ушел из шахмат… Правда, лишь до 1923 года! Потом он с перерывами пробудет в боевых шахматах до весьма преклонного возраста.
«Мне матч понравился, – резюмировал Ласкер. – Но не понравились условия, в которых он проходил. Мой антагонист словно выкован из стали… Его игра понятна, логична и сильна. Можно читать его мысли, когда он совершает ход. Даже если в маневре содержится трюкачество, голос кубинца звучит громко. Не важно, играет он на ничью или на победу, или же опасается, что может проиграть, – ходы олицетворяют его намерения. И в то же время они, несмотря на всю их ясность, ни разу не очевидны и зачастую очень даже глубоки».
Рассуждая дальше о Капабланке, немец сетовал, что главный козырь кубинца – в шахматной математике, а не в поэзии, и что он больше римлянин, чем грек (хоть эта «претензия» и выглядела немного комично, учитывая, что Ласкер изучал математику в Берлинском университете и был известным исследователем этой точной науки). Видимо, еще одна страсть Ласкера – философия (тоже изучал в университете) – склонила его к поэтическому осмыслению шахмат. Немец также зафиксировал, что у Капы оказалось мало общего с немецким шахматистом Адольфом Андерсеном (кстати, профессором математики) или Михаилом Чигориным, которые делали акцент на комбинациях, и что кубинец выглядел скорее последователем британско-американского шахматного теоретика Джеймса Мэзона и претендента на титул Карла Шлехтера, причем Капабланка был сильнее этих двух, потому что умел играть тоньше, чем они.
Возвращаясь к поражению, Ласкер в сотый раз вспомнил про жару, добавив, что она сама по себе не деморализовала его и тем не менее стала причиной снижения концентрации внимания, а уже это принесло Капабланке очевидные дивиденды. Во время матча Ласкер даже повстречался с кубинским доктором, чтобы рассказать ему о своем неважнецком самочувствии. Тот выслушал немца и сделал железный вывод: «Видите ли, в этом городе слишком шумно, светло и жарко для Вас. Солнечная активность здесь выраженнее, чем на Севере. Из-за этого организм высвобождает больше энергии, чем в каком-нибудь темном и прохладном месте». На вопрос Ласкера, не из-за этого ли ему постоянно хочется отдохнуть, врач кивнул: «Разумеется. Вам очень нужен отдых. Ваш мозг не реагирует на сигналы, которые Вы ему посылаете».
Подводя черту своему многолетнему чемпионству, Эмануил Ласкер взгрустнул. Он объявил, что шахматы в какой-то момент перестали быть «приключением», как встарь, и настал век рациональных игроков, механического и автоматического осмысления шахмат, причем Капабланка казался немцу воплощением этих печальных тенденций.
В 1922 году в Берлине и Лейпциге вышла книга второго чемпиона мира, доктора Эмануила Ласкера Mein Wettkampf mit Capablanca («Мой матч с Капабланкой»), в которой он суммировал свои впечатления от матча в Гаване. Реакция Капабланки не заставила себя долго ждать: кубинец пришел в ярость от заявлений своего немецкого коллеги!
Ответ кубинца напечатали в British Chess Magazine в октябре 1922 года: «Ласкер искажает правду, а порой и замалчивает ее, – свирепел Хосе Рауль Капабланка. – О его мнении насчет партий говорить не буду, за исключением того, что он не смог бы назвать ни одну из них, в которой имел бы шанс одержать победу. <…> То, что он допустил несколько грубых ошибок, очевидно. Но он позволял себе такое и в матчах с другими претендентами, только они ошибались еще больше. То, что временами он играл слабо, тоже верно. <…> Есть у матча одна замечательная особенность, которую бо́льшая часть критиков не упускает из вида: он ни разу не выиграл. Это подвиг, которым можно гордиться, ведь такого в чемпионских матчах никогда раньше не было»2.
Конечно, Капабланка имел в виду, что действующие чемпионы мира не сдавали свои полномочия с «баранкой» в графе «Победы». Хоть Ласкер и провозгласил Капабланку королем до матча, все равно тот счел себя таковым только после личной баталии с немцем.
Многочисленные обвинения кубинского солнца в «помутнениях» Капабланка назвал смехотворными, напомнив Ласкеру, что партии проводились вечером, когда солнце заходило за горизонт. В остальное время, когда действительно «жарило», немец вполне мог оставаться с женой дома. Вспомнив, как Ласкер жаловался в книге на температуру, как-то раз подскочившую аж до 32, кубинец парировал, что подобная жара бывает на Кубе только летом.
«Я сам не привык к жаркой погоде, терпеть ее не могу, – признался Капабланка. – Единственные два лета, которые я провел на Кубе, спровоцировали развитие у меня серьезной болезни. Бо́льшую часть жизни я провел в холодном климате, в то время как жаркая погода вызывает у меня одну тошноту. Мы играли в идеальных условиях – в казино, расположенном возле загородного клуба, примерно в 3/4 мили (чуть больше одного километра. – С. К.) от пляжа. У нас была отдельная комната с окнами, сад, где мы часто гуляли, пока соперник обдумывал позицию. Нас обслуживал официант, когда требовалось. Мы могли получить все, что угодно, быстро и бесплатно. Погода стояла великолепная – не только для жителя тропиков, но и для европейца». Капа напомнил Ласкеру, что немец сам перенес матч с января на март и тем самым создал для себя более скверные погодные условия.
Капабланка припомнил также Ласкеру, что тот делал слишком уж большой акцент на отменном физическом состоянии своего соперника, хотя у кубинца со здоровьем было не все гладко. «Я похудел на 10 фунтов (4,5 килограмма. – С. К.) и очень мало ел. Не из-за того, что еда была плохой, а из-за естественного нервного напряжения», – высказался Капа. А на жалобу Ласкера, что его мучила на острове некая болезнь, ответил, что вообще-то немец покидал Кубу «здоровым и бодрым, совершенно непохожим на больного человека».
Еще больше Капабланку возмутили претензии Ласкера, который обвинил кубинца в том, что тот якобы врал о 20 000 долларов, гарантированных Гаваной участникам матча. «Я проявлял бесконечное терпение, со многим мирился из уважения к его возрасту и многолетнему опыту чемпиона мира, но подобные инсинуации абсолютно непростительны», – неистовствовал Капабланка.
Со временем кубинец остыл и прекратил журить поверженного чемпиона. Тем более в его жизни произошло еще одно значительное событие. В декабре 1921 года в часовне Архиепископского дворца в Гаване он женился на Глории. Таким образом, Капабланка сыграл свадьбу в том же году, что и Алехин! Тяга Хосе Рауля к женскому полу оказалась непреодолимой, и он не смог хранить свое пылкое сердце только для одной-единственной, поэтому в свой брачный период грешил адюльтерами. Глория стала матерью двоих его детей, но даже это не уберегло ее от неверности мужа. Вот только кубинцу многое дозволялось, ведь он стал чемпионом мира, человеком, о котором теперь говорили всюду. Он оказался в зените славы, но время его чемпионства выдалось не столь продолжительным, как у Вильгельма Стейница и Эмануила Ласкера. Потому что нашелся, пожалуй, единственный шахматист во всем мире, способный обыграть неуязвимого Капабланку, – после матча с Ласкером кубинец как будто разучился проигрывать…
Они с Алехиным все время двигались навстречу друг другу, как две разрушительные, не встречавшие достойного сопротивления стихии, чтобы сойтись в шахматной рукопашной, яростной драке, которая оставила бы в живых лишь одного. Каждый был уверен в своей непогрешимости, ненавидел проигрывать, при этом сила их черпалась из разных источников. Капабланка обитал в относительно спокойном мире, но внутри хранил огонь, который, как правило, разгорался в личной жизни и за шахматной доской, если встречался стоящий соперник (а тех, кто реально мог ему сопротивляться, оказалось наперечет). Солидный, пылкий, уверенный в себе, он привык, что все дается легко и для побед – как жизненных, так и шахматных – не нужно слишком сильно напрягаться, как остальным, ведь источник знаний – в голове, и руки сами интуитивно направят партию в победное русло. У Алехина все было немного не так: он тяжелее шел в рост, но восполнял очевидные пробелы упорством и упрямством, каторжным трудом, глубоким разбором игры на мельчайшие составляющие, изучением всего полезного и не очень – он не брезговал ничем, что могло хоть немного пригодиться. И постепенно превращал ремесло в искусство, в нечто красивое, вечное, то, что любил чувственный Ласкер, и что было чуждо прагматику Капабланке. А вот его тыл оказался не таким крепким, как у кубинца. Он жил в разрушении; все в какой-то момент стало зыбким, ненадежным. Близкие, друзья и коллеги умирали – кто на войне, кто от болезней, кто в ходе репрессий; высокое положение, дарованное родителями, в один миг обратилось против него, и вот он уже стал изгоем в стране, где открыто или втайне ненавидели таких, как он, и ему пришлось доказывать все заново. Его сталь закалялась трудностями, он крепчал как личность, становился тем самым Алехиным, который обращал все минусы в плюсы и знал, как устроен мир, а значит, и шахматы. Он должен был понимать все тоньше, глубже, чтобы выживать, ведь когда все вокруг плохо или даже ужасно, именно тогда внутри человека происходит множество разных процессов, поднимающих его на новый уровень, снова и снова – если он достаточно силен, чтобы сохранить свой хребет несломленным. Жители разных культур, настолько разные, что вряд ли могли всерьез подружиться, Алехин и Капабланка тем не менее однажды (русский шахматист пораньше) начали дышать друг другом, пытливо изучать, присматриваться к недостаткам, жаждать сломать в визави все то, что было главным для каждого, – непоколебимую уверенность в собственном таланте, в выдающихся шахматных способностях.