ц научился без проблем обыгрывать маму и папу, поэтому временно переключился с «игры королей» на «марблс» – загадочные стеклянные шарики почему-то манили его больше шахматных фигур. Так будет и дальше: у Макса не возникло маниакальной зависимости от шахмат, как у того же Алехина, – напротив, он как будто пытался убежать от них, увлекаясь тысячей самых разнообразных занятий, пробуя себя то в одном, то в другом. Но в шахматах таился магнит, который все равно, как бы далеко он ни отходил от них, притягивал.
Вообще-то Макс старался быть самым обыкновенным пацаном, который ходил в школу (пешком – в целях экономии на транспорте; между прочим, склонность к бережливости проявится у него уже в детстве, поскольку родители жили более чем скромно), любил сладости, гонял во дворах залатанный мяч… Но именно шахматы делали его уникальным, пусть поначалу он этого и не понимал, увлекаясь чуть ли не всем подряд, к чему лежала душа ребенка.
Когда Максу исполнилось девять, дядя Адриан Зигерс, который регулярно проводил с племянником шахматные сессии, посоветовал мальчику пойти в… паб. Но вовсе не для того, чтобы впервые попробовать алкоголь, а чтобы сыграть в своем первом шахматном турнире – о нем Зигерс узнал из шахматного журнала, который регулярно выписывал. В Голландии не было помещений под шахматные соревнования, поэтому нередко игроки собирались прямо в пабах. Но у мальчика не хватило денег на участие, из-за чего малого просто-напросто не впустили в здание. «Это было в пабе De Ruyter. Мне сказали, что вход стоит один гульден. Но я взял только 50 центов», – цитирует голландца исследователь Мюнингхофф1.
Потом подростку стало как-то уже и не до шахмат – оставили на второй год в средней школе! Первым делом у него обозначились серьезные проблемы на уроках физкультуры, поскольку мальчик с трудом мог различить право и лево. Потом возникли и другие сложности. Он слишком увлекся футболом. Среди тех, с кем он играл с 11 лет за команду De Sperwers, встречались и настоящие футбольные самородки. Его лучшим другом стал Жерар Фергунст, будущий игрок «Аякса». Также он запомнил вратаря Гейюса ван дер Мейлена, который однажды надел форму сборной Голландии и стал рекордсменом по количеству матчей за национальную команду, пока его достижение не побил Ханс ван Брёкелен в 1990 году.
Правда, Мейлен запятнал свою репутацию тягой к аморальным идеям Адольфа Гитлера (вступил в национал-социалистическое движение в Нидерландах) и ревностной службой в рядах CC на Восточном фронте. Открыв педиатрическую клинику, экс-вратарь сборной растерял почти всех клиентов, которые возмущались его сочувствию законам нацистов об обязательной стерилизации. После войны с ним почти никто не разговаривал; он стал ренегатом в Голландии. Алехину тоже будут до конца жизни припоминать «союз» с нацистами, хоть у него и нашлись веские оправдания своим, мягко говоря, не совсем корректным поступкам, совершенным во Вторую мировую… А вот Эйве избежал имиджевых потерь в то смутное время.
Любовь к футболу никогда не уходила из сердца Макса, но таланта оказалось недостаточно для покорения вершин, и со временем он снова обратил свой взор на шахматы. В этой не самой популярной в Голландии игре шансы подняться высоко у Эйве оказались грандиозными. Мальчик начал по выходным посещать клуб, в котором успешно играл с ребятами намного старше него. В своем первом турнире, на который хватило денег, одержал уверенную победу.
В 1913 году, когда амстердамскому школьнику было 12, в Голландию приехал Александр Алехин – и с блеском выиграл турнир на побережье Северного моря, в Схевенингене. Это был, по сути, открытый чемпионат Голландии, в котором участвовали иностранные шахматисты. 21-летний Алехин проиграл только уроженцу Волковыска Давиду Яновскому.
Впрочем, куда больше запомнилась волшебная партия Алехина черными с опытнейшим немцем Жаком Мизесом, которому было тогда под 50. Молодой русский проявил невиданную дерзость, уже на 11-м ходу пожертвовав ферзя, после чего играл с оглушительной инициативой – и победил! Уже в те годы Александр Алехин поражал красотой своих комбинаций, ярко атакующими действиями на доске, которые ошеломляли соперников, превращали их в загипнотизированных змей, искусно контролируемых факиром. Оцепенение немца, не понимавшего, как это – столь юный соперник жертвует сильнейшую фигуру! – можно хорошо себе представить, а самое главное, он так и не смог оправиться от коварного удара под дых. Сила Алехина заключалась в том, что он не просто любил дерзить за шахматной доской, но и доводил свои необычайно смелые идеи до победы.
Алехинского блеска в Схевенингене Макс лично не запечатлел, зато ему предоставили шанс посмотреть сеанс одновременной игры гастролировавшего по Голландии американца Фрэнка Маршалла, куда более раскрученного на тот момент шахматиста. Эйве к тому времени уже стал членом Амстердамского шахматного клуба. Постепенно интерес к шахматам прочно овладевал Максом, они опередили в его сердце футбол. Через год подросток уже с нетерпением ждал газет, в которых печатали результаты представительного турнира в Петербурге. Как известно, в Российской империи Эмануил Ласкер подтвердил статус чемпиона мира, одержав победу; вторым стал Хосе Рауль Капабланка, ну а третьим – Александр Алехин, человек, который позже круто изменил жизнь Макса Эйве и невольно внес Голландию на шахматную карту мира.
Параллельно Макс Эйве изучал математику, к которой у него оказался прирожденный дар; это роднило его с доктором Эмануилом Ласкером. Сначала он перешел в школу, где уделяли большое внимание дисциплине, ответственному отношению к урокам, поэтому мальчик уже не мог отдавать столько сил любимым хобби. А в 1918 году Макс поступил на математический факультет Амстердамского университета, где лекции читали лучшие математики страны, знаменитые профессора. Наука стала играть значительную роль в его жизни: он уделял математике бо́льшую часть времени, тогда как в шахматах, несмотря на все свои успехи в партиях с сильными шахматистами, часто называл себя лишь любителем. В отличие от Алехина, который на занятиях больше обдумывал шахматные задачки, чем слушал педагогов, Эйве именно учился и искал таких же увлеченных наукой друзей, которые в будущем становились профессорами. В итоге Эйве с легкостью воплотил свою мечту в жизнь, получив должность школьного учителя – пошел по стопам отца, сделав педагогику семейным подрядом.
Тем не менее, когда Макс Эйве поступил в университет, о его шахматных успехах начали регулярно писать в голландской прессе. В Нидерландах не оказалось своих игроков экстра-класса – шахматы в этой стране долгое время оставались лишь способом проведения досуга, а вовсе не профессиональным спортом. Поэтому настоящие уроки мастерства Макс получал в партиях с топовыми иностранцами, которые приезжали в Голландию, чтобы сбежать от ужасов войны, – чехословаком Рихардом Рети, венгром Гезой Мароци, Савелием Тартаковером и Зигбертом Таррашем. А когда в Голландии решил пожить чемпион мира Эмануил Ласкер, молодой и амбициозный Эйве с радостью играл уже с ним. Чересчур логичные, академичные шахматы голландца стали открытой книгой для Ласкера. Он слишком легко их «прочитывал», а потому редко имел проблемы с Эйве.
1921 год определенно ознаменовался шахматным взлетом «летучего голландца» Макса Эйве, будущего чемпиона мира. Например, на турнире в Будапеште он показал 50 %-ный результат, и пресса Нидерландов не жалела для юного таланта панегириков: по приезде домой ему даже вручили золотые часы. Но самое главное – Эйве впервые сыграл с Александром Алехиным. Вырвавшись из РСФСР, Алехин теперь активно ездил по городам континента и наверстывал упущенное – все-таки Европа очень мало о нем слышала все эти годы, и всем, кто кормился тревожными слухами из разряда «Алехина застрелили большевики», стало очень интересно, не растратил ли он свой талант, пока мариновался среди не самых сильных конкурентов. В Алехине проснулся шахматный голод, поэтому он мало кому давал шанс выигрывать. И взял первый приз в Будапеште. А вот с выскочкой Эйве сыграл только вничью. Правда, в Гааге, на родине Макса, в тот же год одержал над местным чемпионом куда более уверенную победу. Но Эйве вообще провалился в Гааге, упав в нижнюю часть турнирной таблицы.
Доктор Макс Эйве, 1945 год. © Theo van Haren Noman / Anefo / National Archives of the Netherlands
Однако в будущем голландец станет крайне неудобным соперником для Алехина. У каждого выдающегося спортсмена встречается такой. И вовсе не обязательно, чтобы противник обладал гениальными способностями. Иногда достаточно играть в стиле, который некомфортен более мастеровитому визави. Обычно в затяжных сериях шахматист, заметно превосходящий оппонента классом, корректирует свою игру и в конце концов спокойно расправляется с неуютным антагонистом… Но так случается не всегда.
И пусть Макс Эйве не стал для Алехина фигурой столь же значимой, как Хосе Рауль Капабланка, их легендарное противостояние тоже вошло в шахматные анналы. Когда они сошлись в матче за корону, уже Эйве казался таким же аутсайдером, как сам Алехин в противостоянии с Капабланкой, – если не хуже. Они словно были боксерами из разных весовых категорий (уместная аналогия, поскольку Эйве действительно занимался боксом), великий комбинатор Мохаммед Али вышел на ринг против скучного прагматика Джо Фрейзера, но от раунда к раунду выяснялось, что интрига не так уж и мертва, как ее старались преподносить в прессе.
После хитроумного отъезда Алехина из РСФСР ключевую роль в его шахматной судьбе сыграли два человека – великий дипломат Хосе Рауль Капабланка и скромный учитель математики Макс Эйве. Увы, внешахматная жизнь продолжила складываться неудачно. Она крушила Александра Александровича, в особенности с того момента, как лидер нацистской Германии Адольф Гитлер начал кровавый марш по Европе, заставляя людей идти вразрез со своей совестью, выставлять напоказ звериные инстинкты.
Увы, под гитлеровский пресс попал и сам Александр Алехин… Но прежде выковал себе бессмертное величие в шахматах.