овременной игры. О нем постоянно писала местная шахматная пресса.
Но постепенно отторжение родины нарастало, хотя Боголюбов стал двукратным чемпионом Советского Союза (1924, 1925), оторвавшись в первом случае от хорошо знакомого Алехину Петра Романовского, а во втором – немного опередив будущего двукратного чемпиона СССР Григория Левенфиша. Романовский решил рискнуть репутацией и попросил у приезжего гроссмейстера отдельный матч за чемпионство, но погорячился: в нем Ефим Дмитриевич выглядел настолько убедительнее, что в журнале «Шахматы» (№ 12, 1924 год) Николай Греков с сожалением писал: «Если говорить о международном масштабе, уровень силы наших маэстро сравнительно невысок». Только раз в одностороннем матче Боголюбов проиграл партию, да и то «по болезни»!
В той же статье Греков отметил социальную роль шахмат в СССР, в которых стала все отчетливее проявляться идеологическая подоплека: «В наше время шахматы призваны к служению высокой цели – поднятию общего культурного уровня масс. Этим продиктована ведущаяся у нас широкая пропаганда шахматного искусства»2.
Удивительно тонкими оказались воспоминания одного из посетителей чемпионата СССР о Ефиме Боголюбове, напечатанные также в «Шахматах» (№ 9, 1924 год): «Гроссмейстер – совершенство, – писал Борис Перелешин. – Весь, от крупной мужественной головы до тупоносых кубических ботинок, короткий, очень полный человек, совершенно квадратный, совершенно четкий, как все шестьдесят четыре клетки сразу. Движется только прямыми размеренными движениями. <…>
Здесь все фигуры строятся в лоб, смыкаются в тесные ударные группы, мускулы уходят в плечи, все на доске ждет, а противники делают какие-то сторонние лавирующие ходы, совершенно непонятные любителю, потому что здесь вся война ведется не за фигуру, даже не за пешку и не за позицию, а за какую-то бесконечно малую часть фигуры или позиции.
Но как мгновенно обрушивается, трещит по швам вся партия, коль скоро эта бесконечно малая упущена.
И какой труд, какое почти физическое напряжение требуется для выигрыша этого бесконечно-малого преимущества.
Даже гроссмейстеру Боголюбову (над другими столами надписи “маэстро Ненароков” или “маэстро Романовский” или “другой маэстро”, а над столом Боголюбова – жесткое и отчеканенное: “гроссмейстер Боголюбов”), даже гроссмейстеру Боголюбову в ожидании этой бесконечно-малой нужно навалиться всем корпусом на стол, непрерывно десять или пятнадцать минут водить и водить глазами по доске, словно обегая каждую фигурку, словно проникая в самую трещину, разделяющую доску пополам, нужно время от времени скосить глаза на тревожно мерцающий у локтя циферблат, сейчас же снова обежать все фигуры глазами, также не спуская глаз с доски, нащупать папиросу, сунуть ее не тем концом в рот, сморщиться, перевернуть папиросу, выкурить ее в две затяжки, нащупать пепельницу окурком – и вдруг коротким движением передвинуть фигуру, перевести часы и завершить ход.
Но и записавши ход и отбежавши на несколько шагов от стола, нужно глубоко засунуть руки в карманы и сквозь дым папиросы взглянуть на диаграмму своей партии (сонный мальчуган, как только ход сделан, передвигает изображение фигуры на огромной диаграмме, висящей над каждым столом), потом нужно подойти к одному из столиков других участников, бегло взглянуть одним глазом на доску и сразу же надолго уставиться через весь зал туда же, на свою диаграмму»3.
Боголюбов показался Перелешину первоклассным, немного нервным шахматистом – и в этом очень напоминал Алехина. Конечно, киевлянин выделялся в СССР – прямо как серебряный карась в пруду среди одинаковых черноспинных бычков. Он был основательным во всем. Жизнь в Германии европеизировала крупнолобого выпускника духовной семинарии: отныне он одевался по последнему писку моды, идеально говорил по-немецки и уже необратимо менял свой менталитет на «капиталистический». Советские же шахматисты надевали примерно одинаковые костюмы, их лица выглядели примерно одинаково, они сопротивлялись Боголюбову примерно одинаково (плохо)… При этом посетители чемпионатов сосредотачивали свой интерес именно на «заграничном» гроссмейстере, который говорил с легким европейским акцентом. И интерес этот был понятен – в конце концов, во всем мире насчитывалось всего два десятка гроссмейстеров. Ежели бы турнир проходил в царской России, то Боголюбов идеально бы встроился в концепцию той, отмершей уже страны, однако в новой он теперь выглядел инородным телом, и масштабы этой инаковости стали только нарастать. Ощущал ли он это сам? Как знать… Но, возможно, это и побудило Боголя принять решение, которое круто повернуло его жизнь.
В советских шахматах настало царствование главы Центральной шахматной секции Николая Крыленко – политически ангажированного руководителя, редактора журнала «64», где он периодически вел прицельный огонь по тем игрокам, которые выбивались из «светлого пролетарского образа». Шахматы являлись лишь одной, далеко не самой значительной, гранью Крыленко. Он проявлял себя на многих фронтах – был главнокомандующим русской армии сразу после Октябрьской революции, председателем Верховного суда РСФСР, одним из организаторов массовых репрессий – и так далее, и тому подобное. Стать врагом Крыленко не хотел никто. При желании он мог дотянуться и до бежавших за границу эмигрантов. И уж, конечно, навряд ли его устраивал идеологически Боголюбов, хотя поначалу Крыленко к нему лишь присматривался, поэтому «немец» мог спокойно разъезжать по Советскому Союзу в качестве яркой шахматной звезды (правда, уже и не вполне «красной»).
Пика популярности на родине Боголюбов достиг во время первого международного турнира в Москве, который проходил под патронажем Крыленко в ноябре – декабре 1925 года. Риторика в крыленковском издании «64» уже становилась ангажированной: «Известный шахматист Зноско-Боровский, ныне белый эмигрант, злобно и ядовито писал (об уровне советских шахматистов) в заграничных белогвардейских газетах», – говорилось в отчете о турнире.
Однако Боголюбова все еще приписывали к шахматистам СССР. В «Фонтанном зале» 2-го Дома Советов, где собирались массы любопытствующих (всего столичный турнир посетило порядка 50 000 ценителей благородной игры), Ефим Дмитриевич с запасом победил, опередив не кого-нибудь, а самих Капабланку и Ласкера, чемпиона мира и экс-чемпиона! Боголюбов выиграл убедительно, с опережением Ласкера на полтора очка. Правда, партия с Капой оказалась проигрышной: кубинец на девятом ходу пожертвовал слона, чтобы начать разительную атаку, после чего задавил Боголюбова, не дав ему досрочно взять первый приз.
Хозяева турнира очень крепко играли против ведущих зарубежных шахматистов (пусть и не против конкретно Боголюбова, который знал их «как облупленных», а потому проблем с ними почти не имел). Тем удивительнее скачок в мастерстве, который они смогли осуществить после чемпионата СССР – 1924. Это и дало повод Крыленко пропесочить Евгения Зноско-Боровского, который сомневался в их силе.
Боголюбов после Москвы-1925 (подробнее о турнире – в следующей главе) оказался в зените славы, став ориентиром для молодых советских шахматистов. Его избрали в руководящий шахматный орган страны, дали вести шахматный раздел в главном рупоре советской пропаганды – газете «Правда». Ефим Дмитриевич понимал, что страна добилась фантастических успехов в становлении шахмат. Был пройден путь от протопленной комнатушки, где проходил чемпионат Москвы, до грандиозного столичного турнира, который посетили Ласкер и Капабланка, весьма требовательные к условиям проживания и гонорарам. Боголюбов мог гордиться, что стал частью этих разительных перемен, авангардом советских шахмат, перспективы которых стали очевидными. О чем говорить, если Капабланка, отлучившись из Москвы в Ленинград, во время сеанса одновременной игры вдруг разметал с доски фигуры, исказив обычно благодушное лицо гримасой ярости: только что его, чемпиона мира, «раздел» какой-то 14-летний советский школьник. Звали того мальчика Михаил Ботвинник…
Однако Ефим Дмитриевич вдруг совершил поступок, который перечеркнул все его достижения в СССР и не на шутку разозлил Николая Крыленко. После этого Боголюбова если и вспоминали в Советском Союзе, то уже в новой тональности. Например, так писал о нем Василий Панов: «Это был тучный, невысокого роста, благодушный человек, напоминавший разъевшегося, сытого, довольного жизнью хомяка. Как-то, к концу московского международного турнира, в первом часу ночи возвращался домой и вдруг на Страстной площади у стоянки появившихся тогда частных автомобилей увидел Боголюбова. Хохоча во все горло, пьяный, краснорожий, с распахнутым меховым воротником, он подсаживал в машину двух сомнительных девиц, которые хихикали, жеманились и отбивались, но все же влезли в машину вместе с торжествующим хомяком, и она умчалась по направлению к гостинице. Я шел и думал, насколько бытовое поведение Боголюбова противоречит нашей советской коммунистической этике и недостойно чемпиона СССР»4. Воспоминания Панова кажутся, мягко говоря, преувеличенными: женатый Боголюбов не считался таким уж сумасбродным повесой, как тот же Капабланка.
Так что же сделал Боголь? В конце 1925 года он спешно вернулся в Триберг. А вскоре… отказался от советского паспорта, так как он мешал ему ездить на некоторые международные турниры, куда не приглашали граждан СССР! В частности, его не пустили на соревнования в Мерано (Италия), так как «сапогом» уже заправлял Бенито Муссолини, откровенно не любивший большевиков. Этот недопуск и стал для шахматиста последней каплей, поскольку вновь не позволил ему заработать гонорар на потенциальной победе. Сам он в объяснительном письме Крыленко подтвердил, что основным мотивом вероломного решения был финансовый, а кроме всего прочего без обиняков заявил, что «СССР – страна бедная». «Я, благодаря моему подданству, был в этом году лишен возможности достаточно заработать на содержание моей семьи, несмотря на экономность моей жены. <…> Мой выход из советского гражданства будет являться только моей попыткой упрочить материальное положение моей семьи»