Впрочем, после сенсации в Буэнос-Айресе Алехин и без событий на Уолл-Стрит стал для Капабланки чашей Грааля – буквально недосягаемым. Первое время деклассированный кубинец находился в не свойственной для себя депрессии. Много лет он считался украшением шахматного мира, знатным послом игры, человеком, за которым приятно наблюдать, кого интересно слушать. Но появились тревожные сигналы, показывавшие, что Капа перестал быть образцом, идеалом. Напротив, он пребывал в глубочайшем кризисе. Его неровные, импульсивные послематчевые интервью, в которых ощущалось метание души, показывали: Алехин смог поколебать колосса, размозжить его глиняные ноги. Капабланку, который позволял себе некоторые слабости в высказываниях, даже самобичевание, с радостью винили во всех грехах, а самое главное – в том, что он, оказывается, совсем не любил шахматы… И действительно, могло сложиться ощущение, что в какой-то момент они стали для него чем-то наподобие шелкового носового платка в нагрудном кармане пиджака – элементом антуража, который требовался для привлечения восторженного внимания публики. Дошло до того, что все еще элитному игроку на полном серьезе задавали вопрос, что он любит больше – шахматы или, скажем, домино? А быть может, бильярд? Но постепенно лев зализывал раны, и, вернувшись на Кубу, начал все чаще и смелее говорить о матче-реванше, хотя Алехин и не обязан был соглашаться на него так быстро. Настойчивость Капы начинала граничить с навязчивостью, при этом прежде чемпионский матч-реванш играли лишь раз – попытка Вильгельма Стейница отомстить Эмануилу Ласкеру закончилась конфузом американца. Между Капой и Алехиным на почве переговоров насчет повторного матча пробежала искра напряжения, которая стала предтечей многолетней распри.
Новый чемпион мира резонно возмутился, что Капа позволил себе сразу же заговорить о необходимости менять регламент матча, чтобы игрокам не приходилось доводить себя до исступления бесконечным марафоном. Алехин напомнил, что выиграл титул в честной борьбе, на условиях, которые придумал и предложил на подпись в Лондоне сам Капабланка. Кубинцу ничего не оставалось, кроме как вернуться к игре и доказывать свое право называться лучшим претендентом.
В 1928 году в немецком Бад-Киссингене, где не играл Алехин (они с Капой вообще избегали теперь турнирных встреч друг с другом – русский эмигрант даже запрашивал повышенную сумму гонорара, если приглашали кубинца), экс-чемпион показал второй результат – то есть возвращение в шахматную реальность после Буэнос-Айреса получилось немного скомканным. На очко его опередил Ефим Боголюбов, проигравший очную партию. А вот 3–4-е места разделил в очень солидной компании учитель из Амстердама Макс Эйве, который как раз в это время совершил приличный скачок в мастерстве! Голландец не проиграл первым двум игрокам турнира и при этом сразил таких шахматных «силачей», как Акиба Рубинштейн, Рихард Рети и Фрэнк Маршалл. Он стал самым молодым участником турнира, но уже носил гордое звание чемпиона мира среди любителей (выиграл шахматную олимпиаду, которую провела ФИДЕ).
Капабланка не мог знать, что Алехин будет играть матчи с Боголюбовым и Эйве, а не с ним – причем по два раза с каждым! Но вскоре начал догадываться, что русский эмигрант ускользает от него безнадежно. Снова бросив вызов чемпиону и заверив, что играть они будут согласно лондонским протоколам и что у него есть 500 долларов, необходимые для стартового взноса, Капабланка узнал, что Алехин… уже вызвал к барьеру Боголя! С этого момента кубинец будет тщетно добиваться согласия на матч от чемпиона, множить письма-запросы, делать гневные высказывания в печати, но у русского эмигранта имелись на корону свои планы. Он сам когда-то долгие годы ждал матча, составляя финансовый план, как собрать деньги, конкурируя с другими видными шахматистами за право сразиться за титул. И поэтому имел веские основания по своему разумению выбирать претендента. Тем более что Боголюбов в 1929 году выглядел совсем даже не мальчиком для битья! В конце концов, он не раз опережал на турнирах самого Капабланку.
Незадолго до первого матча с Боголюбовым вышла в свет книга Алехина о турнире 1927 года в Нью-Йорке, в которой чемпион провел прямую и очень злую атаку на Капабланку, разобрав игру кубинца по косточкам и выставив ее не в лучшем виде – возник еще один повод для конфронтации. Хосе Рауль мог в ответ взять первый приз на супертурнире в Карлсбаде-1929 (Алехин выступал на нем в роли репортера New York Times), но уж если что-то идет не так, то надолго. Заигрывание Капы с симпатичной девушкой, чему имелось несколько свидетельств, обернулось в сцену ревности, которую кубинцу организовала жена Глория. Итог: разделенные с Рудольфом Шпильманом 2–3-е места, а победителем стал Арон Нимцович, набравший на пол-очка больше дуэта звездных коллег. Зато имелся солидный перевес над Боголюбовым как повод позлорадствовать над «кандидатом Алехина».
Вот что написал чемпион в одном из своих репортажей для американской газеты о выступлении Капабланки, обратив внимание на его ляп в игре против Фридриха Земиша: «Такие ошибки никогда не допускали мастера менее высокого уровня – Нимцович из Дании или доктор Видмар из Югославии. Небрежность Капабланки уже почти вошла в привычку. Но со спортивной точки зрения поражение Капабланки имеет и плюс: оно не позволит появиться новой легенде о его незыблемости. <…> До этого он дважды был обречен на поражение и должен отблагодарить своих беспечных соперников за спасение»1. А вот провал Боголюбова Алехин воспринял куда более снисходительно: «Конечно, это ни в коей мере не соответствует его реальной игровой силе».
Очевидно, Ефим Дмитриевич сыграл в Карлсбаде столь неудачно (восьмое место), поскольку мандражировал перед экзаменом от доктора Алехина. Зато претендент выступал… «чемпионом ФИДЕ»! Организация долгое время хотела провести чемпионат мира под своей эгидой, но лондонские правила установили непомерно высокий призовой фонд, который ФИДЕ потянуть никак не могла (и даже просила Капабланку пересмотреть этот пункт правил, чего кубинец делать не стал)… Тогда организация затеяла матч чемпионата ФИДЕ. Ее президент голландец Александр Рюэб уже пытался провести такой матч в 1926-м между Алехиным и Боголюбовым, но успехом эта затея не увенчалась. Двумя годами позже все сложилось как надо: соперником Ефима Дмитриевича назначили соотечественника Рюэба – восходящую нидерландскую звезду Макса Эйве. В этом имелся свой резон: все-таки голландец оказал героическое сопротивление Алехину в 1926 году, когда будущий чемпион готовился к стычке с Капабланкой. Впрочем, в интервью La Nacion Алехин выразил скепсис в отношении такого решения ФИДЕ: «Почему выбрали Эйве, хотя у него не было ни одного реального успеха на международных турнирах? Почему не Нимцовича, Видмара, Рубинштейна, Тартаковера, Рети, Маршалла, Шпильмана? Или причина в том, что президент ФИДЕ той же национальности, что и соперник Боголюбова? Мне бы не хотелось в это верить»2.
Как бы то ни было, Боголь выиграл матч у Эйве, но с великой натугой, включившись только под конец и одержав две победы кряду – перевес составил всего очко. Когда Алехина спрашивали, что он думает о титуле Ефима Дмитриевича, шахматист в ответ лишь посмеивался, отмечая, что ничего общего со званием чемпиона мира это не имеет. А потом сам вступил в бой с Боголюбовым, чтобы доказать свое превосходство.
Эмануил Ласкер был назначен судьей матча за шахматную корону 1929 года между Александром Алехиным и Ефимом Боголюбовым. Игры 12–19 проходили в кафе «Кёниг» в Берлине
Их первый матч проходил с 6 сентября по 12 ноября 1929 года. В этот раз дуэлянты играли не в частном порядке, как в Буэнос-Айресе, а публично, чтобы организаторы собирали деньги с продажи билетов. Лондонские правила все-таки были изменены (например, надо было набрать 15,5 очка для победы). Были и другие «отклонения». Алехин дал Боголюбову немало времени, чтобы киевлянин внес стартовый депозит в 500 долларов (Капабланка уже имел такую сумму), хотя правила гласили, что претендент должен сделать это сразу после того, как чемпион примет вызов и будут решены некоторые организационные вопросы3. О задержке с внесением денег стало известно вот как: Алехин принял вызов Боголюбова в 1928 году, а о выплаченных 500 долларах сообщили в прессе лишь на излете января 1929-го. Вероятно, Боголюбов не смог обеспечить и главный фонд в 10 000 долларов, хоть и не обязан был изыскивать именно такую сумму. Это следовало из того, что Алехин в любом случае получал 6000 долларов, «а все, что больше, – его соперник».
Игры состоялись в Германии (Гейдельберг, Висбаден, Берлин) и Голландии (Гаага и Амстердам). Те партии, которые проводили в Берлине, судил лично Эмануил Ласкер. Но не обошлось и без Хосе Рауля Капабланки, который умудрился вызвать Алехина на бой прямо во время матча (пусть и в эпистолярном жанре). Его тропический темперамент требовал немедленной сатисфакции – он просто не умел ждать своего часа, как это делал Алехин. Он будто стал назойливой (и смертоносной) мухой це-це, громко жужжавшей возле лица чемпиона, который терпеливо отмахивался от нее. Эта каменная невозмутимость Алехина, игнорировавшего наскоки Капабланки, вскоре начнет сводить бывшего чемпиона с ума.
До матча Алехин заявил, что Боголюбов опаснее Капабланки, сам претендент тоже поставил себя выше кубинца. Однако Боголь, при всей остроте своего шахматного ума, стал для чемпиона удобным соперником. Алехин внешне легко его переигрывал, но это не значит, что Боголюбов оказался слаб, – его победы на супертурнирах говорили сами за себя. Просто, в отличие от Капабланки, уроженец Киева стремился к разнообразию дебютов, осложнению позиций, и тут Алехин чувствовал себя полностью в своей тарелке, хоть и стремился в цейтноты. Их шахматная философия вообще оказалась родственной, и складывалось впечатление, что партии этого матча больше приправлены остреньким, чем удушливые игры в Буэнос-Айресе. Эдакая комбинационная рубка двух шахматных армий с воеводами, любящими тактические увертки, неожиданные жертвы ради создания качества. В чем было сходство с предыдущим матчем, так это в личном присутствии музы Алехина Надин и более легковесном отношении его противника к событию.