О причине отставки и о характере отношений между Александром и Аракчеевым свидетельствует письмо цесаревича к нему от 15 октября 1799 года, написанное на пятый день после очередной отставки. «Я надеюсь, друг мой, — пишет Александр из Гатчины, — что мне нужды нет при сем несчастном случае возобновлять уверение о моей непрестанной дружбе, ты имел довольно опытов об оной, и я уверен, что ты об ней и не сомневаешься. Поверь, что она никогда не переменится. Я справлялся везде о помянутом твоём ложном донесении, но никто об нём ничего не знает и никакой бумаги такого рода ни от кого совсем в государеву канцелярию не входило; а государь, признавши Ливена (X. А. Ливен — военный министр. — Примеч. авт.), продиктовал ему сам те слова, которые стоят в приказе. Если что-нибудь было, то с побочной стороны. Но я вижу по всему делу, что государь воображал, что покража в арсенале была сделана по иностранным научениям. И так как воры уже сысканы, как уже я думаю, тебе и известно, то он ужасно удивился, что обманулся в своих догадках. Он за мною тотчас прислал и заставил пересказать, как покража сделалась, после чего сказал мне: я был всё уверен, что это по иностранным проискам. Я ему на это отвечал, что иностранным мало пользы будет в пяти старых штандартах. Тем и кончилось. Про тебя же ни слова не говорил, и видно, что ему сильные внушения на тебя сделаны... Прощай, друг мой Алексей Андреевич! Не забывай меня, будь здоров и думай, что у тебя верный во мне друг остаётся»[54].
Официальная формулировка об отставке Аракчеева гласила: «За ложное донесение отставляется от службы». Что же послужило причиной царской опалы на сей раз и что за ложное донесение сделал фаворит своему обожаемому монарху?
А дело было в том, что во время кражи пяти старинных знамён начальником караула в арсенале был родной брат Алексея Андреевича Андрей Андреевич Аракчеев — командир артиллерийского батальона. Однако Аракчеев, докладывая Павлу о краже знамён, на вопрос императора: «Кто нёс караул?» — ответил, что охрана осуществлялась солдатами и офицерами полка генерала Вильде.
По приказу императора Вильде тотчас же был уволен из армии, но добился аудиенции у графа И. П. Кутайсова[55], изложил ему суть дела, а Кутайсов не без удовольствия донёс об услышанном Павлу, после чего участь Аракчеева и решилась столь категорически.
Когда Аракчеев впервые был отправлен в отставку и отстранён от должности петербургского военного губернатора, на его место Павел назначил генерал-губернатора Курляндской губернии кавалерийского генерала Петра Алексеевича фон дер Палена. Так как вскоре Палён будет играть исключительно важную роль в истории царствования Павла, имеет смысл познакомиться с ним поближе.
Палён с пятнадцати лет служил в Конногвардейском полку, участвовал в двух русско-турецких войнах и во множестве боев проявил незаурядное мужество. Впоследствии его справедливо сравнивали с храбрейшими русскими генералами М. Б. Барклаем-де-Толли, А. И. Остерманом-Толстым, Н. И. Раевским, Я. П. Кульневым, Д. П. Неверовским, М. А. Милорадовичем, Д. С. Дохтуровым, чья храбрость и невозмутимость в критических ситуациях стала легендарной.
В 1792 году заслуженный боевой 47-летний генерал занял пост правителя Рижского наместничества. Это не в последнюю очередь объяснялось тем, что Палён родился в Остзейском крае, имел разветвлённые родственные связи с прибалтийскими баронами и пользовался в среде местных аристократов авторитетом. В 1795 году он стал генерал-губернатором Курляндской губернии.
При его назначении на пост военного губернатора Петербурга значительную роль играл определённый расклад дворцовых сил, тот своеобразный пасьянс интриг, симпатий и протекций, без которого не обходилось ни одно из новых назначений на высокую должность в столице. При дворе многие были убеждены, что переводу Палена из Риги в Петербург способствовала баронесса Шарлотта Карловна Ливен — небогатая остзейская дворянка, оказавшаяся в Петербурге благодаря своим незаурядным дипломатическим и педагогическим качествам, которые заметила в ней Екатерина II и приблизила за это к себе и своей семье. Отличаясь глубоким умом, высокой нравственностью, добротой и прямодушием, смелостью и чувством собственного достоинства, баронесса Ливен вскоре стала любимицей Екатерины II, и та доверила ей воспитание шести своих внучек — дочерей Павла Петровича.
Успехи девочек, а вместе с ними и успехи их старшей воспитательницы были столь очевидны и незаурядны, что Екатерина пожаловала Ливен в статс-дамы, а Павел по восшествии на престол наградил её орденом Екатерины первого класса, подарил ей полторы тысячи душ и возвёл в графское достоинство.
Шарлотта Карловна опекала при дворе молодую остзейскую баронессу Юлиану Шеппинг — в замужестве фон дер Палён. Эта молодая особа, появившись при дворе, стала статс-дамой Елизаветы Алексеевны, жены Александра, и тоже немало способствовала тому, что вскоре рядом с нею появился и её муж, впоследствии сыгравший исключительно важную роль в жизни Александра и Павла.
Современник Палена немецкий писатель Август Коцебу — автор многих десятков пьес, повестей и романов — оставил не изданное при его жизни сочинение об императоре Павле, в котором приводилась следующая характеристика графа П. А. фон дер Палена: «При высоком росте, крепком телосложении, открытом, дружелюбном выражении лица, он от природы был одарён умом быстрым и легко объемлющим все предметы. Эти качества соединены были в нём с душою благородною, презиравшею всякие мелочи. Его обхождение было суровое, но без жёсткости. Всегда казалось, что он говорит то, что думает, выражений он не выбирал. Он самым верным образом представлял собою то, что немцы называют «ein Degenknopf» (рубака. — Примеч. авт.). Он охотно делал добро, охотно смягчал, когда мог, строгие повеления государя, но делал вид, будто исполнял их безжалостно, когда иначе не мог поступать, что случалось довольно часто.
Почести и звания, которыми государь его осыпал, доставили ему, весьма естественно, горьких завистников, которые следили за каждым его шагом и всегда готовы были его ниспровергнуть (Палён кроме поста петербургского военного губернатора занимал место в Коллегии иностранных дел и весьма много значивший при дворе Павла пост канцлера Мальтийского ордена, великим магистром которого был сам император Павел. — Примеч. авт.). Часто приходилось ему отвращать бурю от своей головы, и ничего не было необычайного в том, что в иные недели часовые по два раза то приставлялись к его дверям, то отнимались. Оттого он должен был всегда быть настороже...»[56].
Настороже были и другие сановники, и генералы, ибо Павел всё чаще впадал в приступы гнева и изгонял из обеих столиц, с министерских и генеральских постов, лишая званий, наград, имущества и чести. Его гнев не знал пределов. Он посмел посмертно оскорбить даже великого Суворова, не разрешив идти в траурной процессии за гробом генералиссимуса полкам российской гвардии.
Заслуженных военных и чиновников за малейшие прегрешения, нередко оказывавшиеся чьей-либо выдумкой или чистейшим вздором, немедленно отсылали в их отдалённые деревни или отправляли на гауптвахту. За недостаточно почтительный, как казалось Павлу, поклон или двусмысленную ухмылку на гауптвахту попадали девицы, дамы и даже дети.
Павел поднял руку и на личное достоинство офицеров-дворян. В мае 1800 года штабс-капитан Кирпичников его приказом был разжалован в рядовые и прогнан сквозь солдатский строй, получив тысячу ударов шпицрутенами.
Случай, происшедший с боевым офицером и потомственным дворянином, был воспринят дворянством как глубокое оскорбление. Отныне ни один офицер и дворянин не мог считать своё достоинство и честь, своё правовое положение неуязвимым. Более того, в опасности оказалась и сама их жизнь, ибо тысячу ударов палками мог вынести далеко не каждый.
Выдающийся русский историк и талантливый беллетрист Н. М. Карамзин писал, что «награда утратила свою прелесть, наказание — сопряжённый с ним стыд», ибо достойные люди изгонялись из службы, ничтожества столь же внезапно возвышались.
Достаточно привести лишь один факт. Желая принизить значимость высших воинских званий, Павел только за первый год своего царствования присвоил чин фельдмаршала семи генералам — Н. И. Салтыкову, И. П. Салтыкову, Н. В. Репину, И. Г. Чернышеву, И. К. Эльмпту, В. П. Мусину-Пушкину и М. Ф. Каменскому.
Для сравнения напомним, что более чем за три десятилетия, ознаменованных выдающимися победами русского оружия, Екатерина II присвоила звание фельдмаршала лишь шести военачальникам, среди которых были П. А. Румянцев-Задунайский, Г. А. Потёмкин-Таврический и А. В. Суворов-Рымникский — слава и гордость российской армии. А после смерти Павла, в царствование Александра I, звания фельдмаршала были удостоены всего четыре человека, причём за победу в Отечественной войне 1812 года этот чин был пожалован лишь М. И. Кутузову, а за разгром Наполеона в Западной Европе и взятие Парижа фельдмаршалом стал только М. Б. Барклай-де-Толли — главнокомандующий русскими армиями в 1812, 1813 и 1814 годах.
Несправедливой раздачей чинов и наград, немотивированными разжалованиями и изгнаниями со службы Павел озлобил против себя гвардию, генералитет, сановничество. Он покусился на права дворянского сословия в целом, торжественно дарованные Екатериной II в 1785 году «Грамотой на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства».
Павел презрел право, вольности и привилегии тех, кто должен был составлять его опору и силу. Он запретил губернские дворянские собрания, отменил право избрания дворянских заседателей в уездные и губернские собрания и тем нанёс оскорбление своим чиновникам и офицерам, уже полтора десятилетия почитавших себя вольными людьми, свободными от самодержавного произвола.
Павел сломал административную систему, созданную Екатериной И, перекроив губернии и области, восстановив упразднённые ею коллегии, возведя на высочайшую ступень власти генерал-прокурора Сената, который прежде хотя и был одним из высших должностных лиц государства, но не был вторым после императора вершителем судеб и толкователем законов.