Румянцева Александр предполагал назначить председателем Госсовета, а всех прочих ввести в его состав. Аракчеев, смертельно обидевшись, написал Александру: «Не гневайтесь на человека, без лести полвека прожившего, но увольте его из сего звания, как вам угодно»[109].
Александр был смущён и ответил на эту более чем краткую записку весьма пространным письмом: «Не могу скрыть от вас, Алексей Андреевич, что удивление моё было велико при чтении письма вашего. Чему должен приписать я намерение ваше оставить место, вами занимаемое? Говорить обиняками было бы здесь неуместно. Причины, вами изъясняемые, не могу я принять за настоящие. Если до сих пор вы были полезны в звании вашем, то при новом устройстве Совета почему сия полезность может уменьшиться? Сие никому не будет понятно. Все читавшие новое устройство Совета нашли его полезным для блага империи. Вы же, на чьё содействие я более надеялся, вы, твердившие мне столь часто, что кроме привязанности вашей к отечеству личная любовь ко мне служит побуждением, вы, невзирая на оное, одни, забыв пользу империи, спешите бросить управляемую вами часть в такое время, где совесть ваша не может не чувствовать, сколько невозможно вас заменить. Вопросите искренно самого себя, какое побуждение в вас действует? И если вы будете справедливы на свой счёт, то вы сие побуждение не похвалите. Но позвольте мне, отложа здесь звание, которое я на себе ношу, говорить с вами как с человеком, к которому я лично привязан, которому во всех случаях и доказал сию привязанность. Какое влияние произведёт в глазах публики ваше увольнение от должности в такую минуту, где преобразование полезное и приятное для всех введено будет в правительстве? Конечно, весьма дурное для вас самих. Устройство Совета будет напечатано, всякий судить будет, что не от чего было вам оставлять своего места, и заключения будут весьма невыгодны на ваш счёт. В такую эпоху, где я, право, имел ожидать от всех, благомыслящих и привязанных к своему отечеству, жаркого ревностного содействия, вы одни от меня отходите и, предпочитая личное честолюбие, мнимо тронутое, пользе империи, настоящим уже образом повредите своей репутации. Если всё вышеописанное, против чаяния моего, над вами действия никакого не произведёт, то по крайней мере я вправе требовать от вас, чтобы до назначения преемника вашего вы продолжали исполнять обязанность вашу, как долг честного человека оного требует. При первом свидании вашем вы мне решительно объявите, могу ли я в вас видеть того же графа Аракчеева, на привязанность которого я думал, что твёрдо мог надеяться, или необходимо мне будет заняться выбором нового военного министра»[110].
Однако Аракчеев остался непреклонным и просил Александра заменить его и на посту военного министра, соглашаясь лишь временно исполнять свои прежние обязанности, пока его преемник примет у него дела.
Кроме документов, относящихся к структуре, задачам и функционированию Государственного совета, Сперанский подготовил весной и летом 1809 года ещё два важных проекта, вскоре получивших одобрение Александра.
3 апреля появился указ «О придворных званиях», по которому всем сановникам, имевшим звания камер-юнкеров и камергеров, предлагалось в двухмесячный срок избрать себе действительную военную или гражданскую службу, а старые придворные звания было велено считать отличиями, не дающими никакого чина.
6 августа был издан указ «О чинах гражданских», суть которого состояла в том, чтобы чин коллежского асессора присваивался только тем, кто окончил университет. Ныне служащим необходимо было предъявить свидетельство об окончании университета и при производстве в статские советники.
Оба указа оказались крайне непопулярны, ибо касались судьбы и положения тысяч чиновников и десятков придворных.
...Все, кто занимался историей царствования Александра I, считали, что вместе с 1809 годом завершился первый период его правления — период преобразований.
Начиная с 1810 года политическая атмосфера в Европе делалась всё более неблагоприятной, ибо стали явственно проявляться признаки приближения неотвратимой войны, которая вместе с подготовкой заняла пять лет — с 1810 по 1815 год — и составила ещё один важный период в истории России и всей Европы.
Глава 5ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ
Отставка Аракчеева была воспринята всеми, особенно военными, с огромной радостью. Однако Александр, освободив своего друга от должности военного министра, уговорил его стать председателем военных дел в новом Государственном совете. Таким образом, Аракчеев занял ещё более высокую должность, так как председатели департаментов стояли выше министров и подчинялись лично царю, в то время как министры были подчинены ещё и председателю Комитета министров, а также председателю своего департамента и председателю Госсовета.
1 января 1810 года 35 высших сановников империи явились на первое заседание Государственного совета. Его председателем был назначен канцлер граф Н. П. Румянцев, начальником канцелярии, где подготавливались и оформлялись все документы, стал М. М. Сперанский, получивший звание государственного секретаря.
Госсовет был разделён на четыре департамента: законов, военных дел, гражданских и духовных дел и государственной экономии. Главы департаментов осуществляли руководство и контроль за состоянием дел в группах министерств, им подчинённых. Председателем департамента военных дел стал Аракчеев. В его ведении находились два министерства: военных сухопутных сил и военных морских сил, а также все иные ведомства, имеющие отношение к вооружённым силам России.
Военным министром был назначен генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай-де-Толли, морским — адмирал Павел Васильевич Чичагов, единомышленник и сподвижник Сперанского, разрабатывавший вместе с ним план улучшения финансовой системы России.
Назначение Барклая военным министром вызвало противоречивые мнения. Для сановной знати он был «человеком момента» — выскочкой, не имевшим ни благородного происхождения, ни связей, ни даже достаточных средств.
Современник Барклая Н. М. Лонгинов писал русскому послу в Лондоне С. Р. Воронцову: «Я почитаю, сколько могу судить, что Барклай есть честный, тяжёлый немец, с характером и познаниями, кои, однако же, недостаточны для министра. При том, не имея ни связей, ни могущих друзей, он один стоял против всех бурь, пока наконец Ольденбургская фамилия[111] и Сперанский, как утверждают, приняли его в покровительство»[112].
Совершенно иную оценку давал назначению Барклая видный русский военный деятель генерал граф Л. Ф. Ланжерон: «Назначив Барклая, государь не мог сделать лучшего выбора, так как он был человек весьма умный, образованный, деятельный, строгий, необыкновенно честный, а главное — замечательно знающий все мелочи жизни русской армии»[113].
Петербургское высшее общество было единодушно лишь в том, что новый военный министр — несомненное благо по сравнению с его предшественником. Столь же единодушно было оно и в предположении, что Аракчеев превратит Барклая в своё послушное орудие. Однако в этом общество сильно ошиблось. Тот же Логинов писал: «Барклай, выведенный из ничтожества Аракчеевым, который думал им управлять как секретарём, когда вся армия возненавидела его самого, показал, однако, и характер, коего Аракчеев не ожидал, и с самого начала взял всю власть и могущество, которые Аракчеев думал себе одному навсегда присвоить, но ошибся, приписав их месту, а не себе, и Барклай ни на шаг не уступил ему, когда вступил в министерство»[114].
Барклай с первых же дней своей деятельности считал своей главной задачей подготовку вооружённых сил России к неминуемой, по его мнению, войне с Наполеоном. Военный историк и биограф Барклая Ф. Веймарн отмечал: «Сам Барклай считал стоявшую перед ним задачу троякой: во-первых, реорганизовать само министерство; во-вторых, разработать учреждение для армии и, в-третьих, увеличить и преобразовать вооружённые силы России, имея в виду отражение грозящей ей агрессии со стороны Наполеона»[115].
Первым крупным мероприятием по подготовке России к войне, осуществлённым Барклаем под непосредственным наблюдением и контролем Александра I, было создание плана реконструкции старых и строительства новых инженерных сооружений на рубежах страны.
Западная русская граница (без Финляндии) простиралась более чем на 1100 вёрст и всюду проходила по плоской и ровной местности. Лишь несколько приграничных рек да небольшие пространства болот были естественными преградами, не столь уж трудными для преодоления.
В 1796 году существовал план создания на западных границах девяти крепостей, отстоящих друг от друга на расстоянии 100—150 вёрст, но план этот так и остался неосуществлённым. Лишь Рига и Киев были более или менее серьёзными крепостями, но к началу XIX века и они не имели хороших укреплений.
Барклай ликвидировал крепости на северо-западе — Кексгольмскую, Вильманстрандскую и Шлиссельбургскую, ставшие ненужными из-за того, что граница отодвинулась на 500 вёрст. На юге по этой же причине были ликвидированы крепости Черноярская, Енотаевская и Азовская. Высвободившаяся крепостная артиллерия и другие боевые и инженерные средства были переброшены на запад в целях усиления крепостей этого сектора.
А. П. Ермолов, известный военачальник, в автобиографических «Записках», написанных им после Отечественной войны 1812 года, давал следующую оценку укреплениям и крепостям, возведённым и модернизированным перед началом наполеоновского нашествия: «В Риге мостовое укрепление распространено и прибавлены некоторые вновь; крепость приведена в оборонительное состояние.