Ещё более определённо выразил Александр свою решимость бороться с Наполеоном до победного конца в письме Бернадоту от 19 сентября. «Потеря Москвы, — писал Александр, — даёт мне случай представить Европе величайшее доказательство моей настойчивости продолжать войну против её угнетателя. После этой раны все прочие ничтожны. Ныне более, нежели когда-либо, я и народ, во главе которого имею честь находиться, решились стоять твёрдо и скорее погрести себя под развалинами империи, нежели мириться с Аттилою новейших времён»[182].
Следует заметить, что далеко не все сановники и даже люди из ближайшего окружения царя были настроены так решительно, как Александр. Многие паниковали в эти дни, не веря в возможность России победить Наполеона. Среди них были цесаревич Константин Павлович, граф Румянцев и известный своей трусостью Аракчеев.
Лично для Александра сдача и сожжение Москвы стали истинной трагедией и заставили его глубоко задуматься над тем, о чём раньше он почти не размышлял. «Пожар Москвы, — говорил впоследствии Александр, — осветил мою душу»[183].
Именно в эти дни он стал искать смысл жизни, обратившись прежде всего к Библии. Человек, которому Александр доверился в этом новом для себя состоянии, был один из товарищей его молодости, князь Александр Николаевич Голицын.
С юности Голицын отличался повышенной экзальтацией, любовью ко всему таинственному и мистическому. В 1803 году он стал обер-прокурором Святейшего Синода и уже по должности обязан был денно и нощно заниматься делами различных религий, и прежде всего православной. Изучая теологическую литературу, Голицын превратился в истинно верующего человека. И когда Александр признался ему в своих горестях, тот посоветовал царю обратиться к Библии.
Александр стал систематически, с карандашом в руках, читать Библию. Одна из придворных дам, графиня Эделинг, писала впоследствии: «Про эти подробности я узнала много времени спустя от него самого. Они будут занимательны для людей, которые его знали и которые не могли надивиться внезапной перемене, происшедшей в этой чистой и страстной душе. Его умственные и нравственные способности приобрели новый, более широкий полёт; сердце его удовлетворилось, потому что он мог полюбить самое прекрасное, что есть на свете, т. е. Богочеловека. Чудные события этой страшной войны окончательно убедили его, что для народов, как и для царей, спасение и слава только в Боге»[184].
Меж тем сдача Наполеону Москвы и дальнейшее отступление армии вызвали всеобщий ропот и открытое возмущение императором, его двором и военачальниками. 15 сентября 1812 года, вдень очередной годовщины коронации Александра I, атмосфера в Петербурге накалилась настолько, что высшие полицейские чины не исключали возможности покушения на жизнь царя, которого некоторые его подданные считали главным виновником всех бед.
Впервые в жизни Александр не поехал в собор на молебен верхом, а отправился вместе с матерью и женой в карете. Когда он подъехал к Казанскому собору, его самого и свиту встретила хмурая и озлобленная толпа.
Графиня Эделинг писала: «Никогда в жизни не забуду тех минут, когда мы вступали в церковь, следуя посреди толпы, ни единым возгласом не заявлявшей своего присутствия. Можно было слышать наши шаги, а я была убеждена, что достаточно было малейшей искры, чтобы всё вокруг воспламенилось. Я взглянула на государя, поняла, что происходит в его душе, и мне показалось, что колена подо мною подгибаются»[185].
А тем временем при петербургском дворе, в царской семье, обсуждался вопрос: не пойдёт ли Наполеон из Москвы в Петербург? Сестра царя Екатерина Павловна, находившаяся в Ярославле, заклинала брата не заключать мира. «Москва взята... Есть вещи необъяснимые. Не забывайте вашего решения: никакого мира — и вы ещё имеете надежду вернуть свою честь...» — так писала она царю. Александр поспешил ответить, что у него нет мыслей о заключении мира. «Удостоверьтесь, что моё решение бороться более непоколебимо, чем когда-либо, — писал Александр. — Я скорее предпочту перестать быть тем, чем я являюсь, но не вступать в сделку с чудовищем, которое составляет несчастие всего света... Я возлагаю свою надежду на Бога, на восхитительный характер нашей нации и на моё постоянство в решимости не подчиняться ярму»[186].
Александр понимал, что заключение мира с Наполеоном будет для него чревато утратой трона, а точнее, повторением судьбы отца и деда: ему простят, что он остаётся в Петербурге, когда русская армия истребляется на Бородинском поле, простят сдачу Москвы, потерю пол-России, но мира с Наполеоном не простят. «После Бородина и гибели столицы, — констатировал историк Е. В. Тарле, — стремление уничтожить захватчиков сделалось всенародным в полном смысле слова. Ставка Наполеона на устрашение России была бита»[187].
Настроение народа неминуемо передалось императору. Александр пришёл к пониманию, что один из двух — он или Наполеон — должен потерять корону. Потеряет тот, кто проиграет войну.
Его сестра Екатерина Павловна продолжала укреплять в нём решимость в необходимости продолжения войны до победного конца. Она писала Александру: «Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем Вашу империю, во всеобщем разорении и разорении частных лиц, наконец, в том, что Вы погубили честь страны и Вашу личную честь. И не один какой-либо класс, но все классы объединяются в обвинениях против Вас. Не входя уже в то, что говорится о том роде войны, которую мы ведём, один из главных пунктов обвинений против Вас — это нарушение Вами слова, данного Москве, которая Вас ждала с крайним нетерпением, и то, что Вы её бросили. Это имеет такой вид, что Вы её предали. Не бойтесь катастрофы в революционном роде, нет. Но я предоставляю Вам самому судить о положении вещей в стране, главу которой презирают. Нет ничего такого, что люди не могли бы сделать, чтобы восстановить честь, но при желании всем пожертвовать для отечества говорят: «К чему это поведёт, когда всё изничтожается, портится вследствие неспособности начальников?» Мысль о мире, к счастью, не всеобщая мысль, далеко не так, потому что чувство стыда, возбуждённое потерей Москвы, порождает желание мести. На Вас жалуются, и жалуются громко. Я думаю, мой долг сказать Вам это, дорогой друг, потому что это слишком важно. Что Вам надлежит делать — не мне Вам это указывать, но спасайте Вашу честь, которая подвергается нападениям. Ваше присутствие может расположить к Вам умы; не пренебрегайте никаким средством и не думайте, что я преувеличиваю; нет, к несчастью, я говорю правду, и сердце от этого обливается кровью у той, которая стольким Вам обязана и желала бы тысячу раз отдать жизнь, чтобы вывести Вас из того положения, в котором Вы находитесь»[188].
В своём ответе на это письмо Александр старался реабилитировать себя, по крайней мере в глазах сестры. «Я не могу думать, — писал он, — что в Вашем письме ставится вопрос о той личной храбрости, которую имеет каждый солдат и которой я не придаю никакой цены. Впрочем, если уж я должен иметь унижение останавливаться на этом предмете, я Вам сказал бы, что гренадеры полков Малороссийского и Киевского могли бы удостоверить, что я умею держаться под огнём так же спокойно, как и всякий другой. Но, ещё раз, я не думаю, что в Вашем письме идёт речь об этой храбрости, и я предполагаю, что вы хотели сказать о храбрости моральной — о единственной, которой в выдающихся положениях можно придавать некоторую цену. Может быть, если бы я остался при армии, мне удалось бы Вас убедить, что у меня тоже есть доля её. Но чего я не могу понять, это что Вы, которая в своих письмах в Вильну хотела, чтобы я уехал из армии, Вы, которая в письме от 5 августа, доставленном Вельяшевым, говорила мне: «Ради Бога, не берите на себя командования...», установляя, таким образом, как факт, что я не могу внушать никакого доверия, — я не понимаю, что Вы хотите сказать в Вашем последнем письме словами: «Спасайте Вашу честь... Ваше присутствие может примирить с Вами умы». Понимаете ли Вы под этим моё присутствие в армии? И как примирить эти два столь противоречивых мнения?»[189]
Дальше Александр напоминает, что из-за советов сестры он отказался от присутствия в действующей армии. Заканчивается письмо уверением, что он по мере сил, от всего сердца служит отечеству. «Что касается таланта, — может быть, у меня недостаток его, — оговаривается Александр, — но ведь он не приобретается: это — благодеяние природы, и никто никогда себе его не достал сам. Обслуживаемый так плохо, как я, нуждаясь во всех областях в нужных орудиях, руководя такой огромной машиной, в таком критическом положении и притом против адского противника, соединяющего с самой ужасной преступностью самый замечательный талант, и который распоряжается всеми силами целой Европы и массой талантливых людей, сформировавшихся за 20 лет революции и войны, — неудивительно, что я испытываю поражения»[190].
Именно в этом письме к Екатерине Павловне Александр наиболее полно выразил свои взгляды на войну и своё настроение. Он за всю жизнь не пережил более критического времени, чем между Бородином и Тарутином, если не считать времени между тем моментом, когда граф Палён сообщил ему, что его отец император Павел хочет арестовать Александра, и тем ночным часом, когда тот же Палён вошёл к нему и заявил, что Павел мёртв.
Александр к этому времени стал уже раскаиваться в назначении главнокомандующим Кутузова. Царь не мог простить тому его поведения под Аустерлицем, когда Кутузов, не желая портить взаимоотношений с молодым императором, слишком легко согласился с его решением начинать битву. Теперь же на совести Кутузова, по мнению Александра, было «губительное» отступление после Бородина и оставлении Москвы. Вмешиваться в руководство боевыми действиями означало брать ответственность на себя, на что Александр не мог решиться. Выход был лишь в том, чтобы покориться судьбе и ждать. Александр покорился.