На это письмо Александр ответил Аракчееву 8 сентября. В нём были следующие строки: «Издавна тебе известно, любезный Алексей Андреевич, искренняя моя к тебе привязанность и дружба, и посему ты не поверишь тем чувствам, кои ощущал я при чтении всех твоих бумаг. С одной стороны, мог я в надлежащей силе ценить всё, что твоя чувствительная душа должна была претерпеть в тех обстоятельствах, в которых ты находился. С другой стороны, умею я также ценить благоразумие, с коим ты действовал в сих важных обстоятельствах. Благодарю тебя искренно и от чистого сердца за все твои труды. Происшествие, конечно, прискорбное, но уже когда по несчастью случилось оное, то не оставалось другого средства из оного выйти, как дав действовать силе и строгости законов»[245].
Обратим внимание, что не о двадцати пяти умерших скорбел тогда мятущийся христианин Александр I, а о тех «мучениях», кои претерпевала в этих обстоятельствах чувствительная душа его друга Аракчеева. Куда подевался Александр, ищущий Бога, взыскующий истины, стремившийся строить мир на евангельских началах? Куда исчез добросердечный спаситель раненых, милосердный филантроп, щедро одаривавший убогих и сирых? Что стало с ангелом во плоти, беседовавшим о душе и Боге с «богемскими братьями», с теософами, со священниками разных конфессий?
На смену человеку, почитавшему Священное писание единственным сводом жизненных правил и принципов, перед современниками внезапно появился совсем другой — жестокий, хладнокровный коронованный деспот, в котором только внешне порой угадывался прежний царь-ангел.
Исследователи жизни и деятельности Александра называют ряд факторов, повлиявших на характер Александра. В этом ряду — бегство Наполеона с острова Эльба; происки Меттерниха; коварство союзников, заключивших военно-дипломатический союз против России; открытая фронда польских аристократов, несмотря на дарованную конституцию; сильная усталость, приведшая Александра к мысли об отречении от престола; и наконец, восстание военных поселян, не понимавших собственного «счастья», дарованного им императором.
К этому времени относятся и события, произошедшие в Испании, где храбрый офицер Рафаэль Риего-и-Нуньес силами одного лишь батальона сумел восстановить отменённую в 1812 году конституцию и заставил присягнуть ей короля Фердинанда VII.
Наверное, этот случай стал последней каплей, подтолкнувшей Александра к решительному отказу от либеральных идей и насаждению в России самодержавного деспотизма.
В 1820 году Александр продолжал путешествовать по России, проехав из Петербурга в Москву, Воронеж, Курск, Харьков, Полтаву и Кременчуг. Затем он выехал в Варшаву, чтобы из Польши направиться в Австрию на очередной конгресс Священного союза в богемском городе Троппау.
1 сентября Александр открыл второй Польский сейм в Варшаве. Его речь разительно отличалась от произнесённой здесь же в 1818 году. Он открыто грозил прибегнуть к силе, давая понять полякам, что он не намерен терпеть малейшего непослушания.
Позиция, занятая Александром на Польском сейме, была логически продолжена им на конгрессе в Троппау, куда он прибыл 8 октября. Здесь Австрию представляли император Франц I и неизменный Меттерних, прусскую делегацию возглавлял наследный принц — будущий король Фридрих-Вильгельм IV, с ним были канцлер Гарденберг и министр иностранных дел фон Бернсторф. Англию и Францию представляли их послы при венском дворе.
Конгресс был созван по инициативе Меттерниха, который крайне опасался антигабсбургского движения в Венеции и Ломбардии и их отпадения от Австрийской империи. Ему хотелось заручиться поддержкой Александра и его согласием на подавление революционных выступлений в Неаполитанском королевстве силами австрийской армии. Александр встретился с Меттернихом как со старым товарищем по оружию. Об этой встрече Меттерних писал: «Император податлив. Он извиняется и доходит до того, что осуждает сам себя. Я нашёл в нём то же любезное обращение, которым я уже восхищался в 1813 году, но он стал гораздо рассудительнее, чем был в ту эпоху. Я просил его, чтобы он сам объяснил мне эту причину. Он отвечал мне с полной откровенностью: «Вы не понимаете, почему я теперь не тот, что прежде; я вам это объясню. Между 1813 и 1820-м протекло семь лет, и эти семь лет кажутся мне веком. В 1820 году я ни за что не сделаю того, что совершил в 1813-м. Не вы изменились, а я. Вам раскаиваться не в чем: не могу сказать того же про себя»[246].
Александра беспокоили те же проблемы, что и Меттерниха. Подтверждением тому стали известия о беспорядках, начавшихся в его любимом лейб-гвардии Семёновском полку.
Что же там случилось? Командиром полка был назначен полковник Шварц, ученик Аракчеева. Он начал наводить свои порядки: рвал у ветеранов усы, забивал солдат шпицрутенами, а на строевых занятиях ложился на плац, чтобы лучше видеть, насколько ровны носки сапог у марширующих.
Своими неистовствами и рвением он завоевал симпатии младшего брата Александра великого князя Михаила Павловича, командовавшего гвардейской бригадой, в которую входил Семёновский полк.
16 октября вечером первая рота полка, так называемая «государева», заявила жалобу своему ротному командиру. Тот никаких мер не принял, но о случившемся узнал весь полк, а скоро весть докатилась до столицы.
17 октября рота была арестована и отправлена в Петропавловскую крепость. Полк взбунтовался, но, поддавшись на уговоры, был окружён верными правительству войсками и покорно проследовал в ту же Петропавловскую крепость.
Не прозвучало ни одного выстрела, не было пролито ни капли крови, но последовавшее наказание было крайне суровым. Всех солдат и унтер-офицеров расписали по отдалённым гарнизонам: в Сибирь было выслано 172 человека, в Оренбург — 276, на Кавказ — около 400. Всех штаб- и обер-офицеров перевели в армейские полки. Девятерых «зачинщиков» прогнали сквозь строй.
На месте расформированного полка создали новый Семёновский полк, в котором не было ни одного бывшего семёновца. Решением военного суда полковник Шварц отстранялся от должности. Приказ о расформировании полка написал сам Александр 2 ноября 1820 года.
Через три дня он писал Аракчееву: «С тобою привыкнув говорить со всей откровенностью, скажу тебе, что никто на свете меня не убедит, чтобы сие происшествие было вымышлено солдатами или происходило единственно, как показывают, от жестокого обращения с оными полковника Шварца... тут кроются другие причины. Внушение, кажется, было не военное: ибо военный умел бы их заставить взяться за ружьё, чего никто из них не сделал, даже тесака не взял. Офицеры же все усердно старались пресечь неповиновение, но безуспешно. По всему вышеписанному заключаю я, что было тут внушение чуждое, но не военное. Вопрос возникает: какое же? Сие трудно решить; признаюсь, что я его приписываю тайным обществам, которые, по доказательствам, которые мы имеем, все в сообщениях между собою и коим весьма неприятно наше соединение и работа в Троппау. Цель возмущения, кажется, была испугать»[247].
18 ноября Аракчеев отвечал Александру: «Я совершенно согласен с мыслями вашими, что солдаты тут менее всего виноваты и что тут действовали с намерением, но кто и как, то нужно для общего блага найтить самое оного начало. Я могу ошибиться, но думаю так, что сия их работа есть пробная, и должно быть осторожным, дабы ещё не случилось чего подобного»[248].
Аналогичные этому соображения высказывали братья царя Константин и Михаил и другие крупные сановники.
Всё это происходило в то время, когда в Неаполитанском королевстве происходила антигабсбургская революция, начавшаяся 2 июля 1820 года под руководством карбонариев[249].
Уже на четвёртый день этой революции король Фердинанд вынужден был дать конституцию и сформировать правительство из сторонников бывшего неаполитанского короля маршала Франции Иоахима Мюрата, расстрелянного ещё пять лет назад. Однако дальше этого дело не пошло — Фердинанд остался на свободе, парламент подпал под влияние умеренных депутатов.
И всё же такая революция испугала участников конгресса в Троппау. 7 ноября был подписан австро-русский протокол, в котором императоры Австрии и России признавались правомочными на интервенцию в любую страну, где будет свергнут монархический режим. Было решено восстановить на престоле в Неаполе Фердинанда и оставить ему в помощь австрийскую оккупационную армию.
Короля Фердинанда пригласили в Лайбах (ныне Любляна), где предстояло продолжить заседания глав государств и полномочных представителей из стран, входящих в Священный союз. К ним присоединились делегации из итальянских государств и папских нунций.
Круг вопросов, вынесенных на повестку дня в Лайбахе, существенно расширился. Речь уже шла не только о Неаполитанском королевстве, но и о Пьемонте, Испании и Греции, ибо огонь восстаний перекинулся и туда.
Король Фердинанд не только с готовностью согласился на интервенцию австрийских и русских войск в Неаполитанское королевство, но и сам апеллировал к участникам конгресса, зачитав обращение с просьбой о помощи.
24 февраля 1821 года австрийская армия под командованием генерала Фримона перешла реку По и двинулась на юг Италии. Эта интервенция привела к тому, что в поддержку карбонариев-неаполитанцев выступил народ Пьемонта.
10 марта восставшие захватили главную крепость Пьемонта город Александрию и провозгласили конституцию — почти точную копию испанской конституции 1812 года. Вслед за тем Пьемонт объявил войну Австрии.
12 марта восстание охватило Турин, через короткое время — Геную и другие города Пьемонта. Король Виктор-Эммануил отрёкся от престола и бежал, оставив своим преемником принца Карла-Альберта.