В конце 1824 года умер главнокомандующий Гвардейским корпусом генерал-адъютант Ф. П. Уваров, стародавний друг Александра, тогда же заболела императрица Елизавета Алексеевна. Оба события повлияли на самочувствие, настроение и характер Александра — он стал мрачен, более обычного замкнулся и стал избегать людей.
К нему продолжали поступать сведения о тайных обществах. Мер против них он никаких не принимал, но мысли его невольно сосредотачивались на брожении в обществе. После смерти в его письменном столе нашли написанную им записку: «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии. Ермолов, Раевский, Киселёв, Михаил Орлов, Дмитрий Столыпин и многие другие из генералов, полковников, полковых командиров; сверх сего большая часть разных штаб- и обер-офицеров»[258].
Наступил 1825 год — последний год царствования Александра I. Было заметно, что он стал апатичен и с большим безразличием, не свойственным ему прежде, относился к государственным делам.
Более всего занимало теперь Александра здоровье его больной жены, и он подолгу просиживал в её покоях, беседовал с нею, с её врачами и строил разные планы насчёт её выздоровления.
Весной 1825 года в Петербург приехал король Нидерландов Вильгельм II Оранский. За время, прошедшее после свидания с Александром в 1814 году в Бельгии и Голландии, их отношения стали более близкими: в 1816 году самая младшая сестра Александра — великая княжна Анна Павловна — вышла замуж за Вильгельма Оранского.
Испытывая к Оранскому дружеские и родственные чувства, Александр признался, что давно уже хочет оставить престол и уйти в частную жизнь. Гость стал его отговаривать, но Александр никак не реагировал на доводы шурина.
После отъезда знатного гостя из Петербурга Александр I отправился в очередное путешествие в Варшаву, но уже через два месяца возвратился в Петербург, чтобы совершить ещё одно путешествие — в Таганрог, где, по мнению врачей, болезнь Елизаветы Алексеевны должна была пройти.
Императорская чета собиралась в дорогу, когда Аракчеев привёз на приём к Александру унтер-офицера 3-го украинского полка Шервуда, доложившего о существовании Южного общества. Теперь уже о заговоре знал Аракчеев, и Александр не мог делать вид, что ему ничего не известно. Он приказал Аракчееву проследить, чтобы Шервуду было оказано всяческое содействие в раскрытии заговора.
1 сентября 1825 года Александр отправился в Таганрог, куда Елизавета Алексеевна должна была выехать двумя днями позже.
Заметим, что перед любым отъездом из Петербурга Александр I всегда служил молебен в Казанском соборе. Однако перед последней в его жизни поездкой порядок этот был нарушен. И вот почему. 30 августа в Александро-Невской лавре служили литургию в честь перенесения мощей Александра Невского из Владимира в Санкт-Петербург. Отстояв литургию, Александр попросил митрополита отслужить послезавтра, 1 сентября, в 4 часа утра молебен в связи с его отъездом из Петербурга, однако пожелал, чтобы эта его просьба осталась в тайне.
Накануне Александр прислал множество свечей, ладана и масла, а митрополит приказал приготовить для него облачение малинового бархата на золотой основе, сказав, что, хотя посещение храма столь высокой особой и требует светлоторжественного облачения, но в этом случае он считает неподобающим одеться в светлые ризы, ибо после молебна предстоит разлука с государем.
Рано утром митрополит, архимандриты и лаврская братия вышли к воротам, чтобы встретить царя. В четверть пятого к воротам подкатила лёгкая коляска, запряжённая тройкой, и из неё вышел Александр, приехавший в лавру только с одним кучером.
Он был одет в вицмундир, на голове его была фуражка, а сверху накинут серый плащ. На государе не было даже шпаги.
Александр извинился за опоздание, приложился к кресту, приказал затворить за собой ворота и пошёл в собор.
Перед ракой Александра Невского царь остановился и начал слушать чин благословения в путешествие. Когда началось чтение Евангелия, Александр встал на колени и попросил митрополита положить Евангелие ему на голову. Так и стоял он с книгой на голове, пока митрополит не кончил чтение.
При этом присутствующие монахи пели тропарь «Спаси, Господи, люди твоя».
Примечательно, что известный русский историк М. И. Богданович в последнем томе своей шеститомной «Истории царствования императора Александра I и России в его время», изданной в Петербурге в 1869—1871 годах, утверждал, что в Александро-Невской лавре утром 1 сентября служили по просьбе Александра I не молебен о благополучном путешествии, а — панихиду. Подтверждением этой версии является то обстоятельство, что Александр приехал без свиты, а прежде, уезжая из Петербурга, он никогда не служил молебна без свиты и сопровождавших его лиц. Можно предполагать, что он не хотел свидетелей, кроме монахов и священников.
Сопровождавшие Александра начальник Главного штаба барон Дибич, лейб-медики Виллие и Тарасов, начальник обоза полковник Саломка, четыре офицера и немалое число прислуги отъехали кто раньше, кто позже Александра, а собрались вместе только по дороге на Чугуев. В Александро-Невской лавре не было ни их, ни даже царского кучера.
После того как служба кончилась, Александру дали поцеловать крест, окропили святой водой и благословили иконой. Александр попросил одного из дьяконов положить эту икону в его коляску.
Выйдя с царём из собора, митрополит спросил царя: не хочет ли он пожаловать к нему в келью?
— Очень хорошо, — ответил Александр, — только ненадолго. Я уже и так полчаса промешкал.
В гостиной, оставшись один на один с митрополитом, царь согласился принять одного из схимников, а потом прошёл и в его келью.
Мрачная картина предстала перед Александром. Пол кельи и стены были обиты чёрным сукном. Слева, у стены, стояло высокое распятие с Богоматерью и евангелистом Иоанном по бокам. У другой стены стояла длинная деревянная скамья. Тусклая лампада, висевшая в углу под иконами, скупо освещала келью.
— И это всё имущество схимника? — спросил царь у митрополита. — Где же он спит?
— Он спит на полу, — ответил митрополит.
— Нет, — возразил схимник, — у меня есть постель, идём, государь, я покажу её тебе. — С этими словами он шагнул за перегородку, которой Александр в полумраке не заметил.
За перегородкой царь увидел стол, на котором стоял чёрный гроб, в нём лежали схима, свечи и всё, что надлежало иметь при погребении.
— Смотри, государь, — сказал монах, — вот постель моя, и не моя только, но всех нас. В неё все мы, государь, ляжем и будем спать долго!
Несколько минут простоял Александр в глубокой задумчивости, а потом вышел из кельи, прошёл к коляске и, сев в неё, сказал сопровождающим его:
— Помолитесь обо мне и жене моей...
В Таганрог Александр приехал 14 сентября и ещё через неделю встретил Елизавету Алексеевну. Императрица, в Петербурге почти не покидавшая постели, вышла из кареты неожиданно довольно бодро и сама пошла в дом, который занял и приготовил к её встрече Александр.
О Таганроге и своих дорожных впечатлениях Александр рассказал в письме к Аракчееву 16 сентября: «Благодарю Бога, я достиг до моего назначения, любезный Алексей Андреевич, весьма благополучно и, могу сказать, даже приятно, ибо погода и дороги были весьма хороши. В Чугуеве я налюбовался успехами в построениях. Об фронтовой части не могу ничего сказать, ибо, кроме развода и пешего смотра поселённых и пеших эскадронов и кантонистов, я ничего не видел. Здесь моё помещение мне довольно нравится. Воздух прекрасный, вид на море, жильё довольно хорошее; впрочем, надеюсь, что сам увидишь»[259].
Из последней фразы очевидно, что Александр ждал, что Аракчеев вскоре к нему приедет, однако этого не случилось из-за того, что за шесть дней перед тем, как Александр написал это письмо, дворовые люди Аракчеева убили домоправительницу графа Настасью Минкину, бывшую невенчанной женой Алексея Андреевича.
Убийство это произошло из-за того, что Минкина была необычайно жестокой и злопамятной изуверкой и по её вине были забиты насмерть и замучены многие дворовые люди в имении Аракчеева селе Грузино.
На третий день после убийства едва пришедший в себя Аракчеев отправил своему благодетелю письмо, которое Александр получил в самый канун приезда Елизаветы Алексеевны. В письме Аракчеев писал: «Случившееся со мной несчастье, потерянием верного друга, жившего у меня в доме 25 лет, здоровье и рассудок мой так расстроило и ослабило, что я одной смерти себе желаю и ищу, а потому и делами никакими не имею сил и соображения заниматься. Прощай, батюшка, вспомни бывшего тебе слугу; друга моего зарезали ночью дворовые люди, и я не знаю ещё, куда осиротевшую свою голову преклоню; но отсюда уеду»[260].
Не теряя ни минуты, Александр тут же ответил своему верному другу: «Твоё положение, твоя печаль крайне меня поразили. Даже моё собственное здоровье сильно оное почувствовало... Приезжай ко мне: у тебя нет друга, который бы тебя искренне любил. Место здесь уединённое. Будешь ты жить, как ты сам расположишь. Беседа же с другом, разделяющим твою скорбь, несколько её смягчит. Но заклинаю тебя всем, что есть свято, вспомни отечество, сколь служба твоя ему полезна, могу сказать необходима, а с отечеством и я неразлучен. Ты мне необходим... Вспомни, сколь многое тобою произведено и сколь требует всё оное довершения»[261].
Пробыв возле выздоравливающей жены три недели, Александр решил нанести короткий визит в сравнительно недалёкую землю Войска Донского. За четыре дня он побывал в Новочеркасске, станице Аксакайской и Нахичевани и снова вернулся в Таганрог.