Здесь он принял генерала графа И. О. де Витта, рассказавшего о последних замыслах членов Южного общества, а также о новом составе этой организации.
Витт сообщил, что существует пять заговорщических «вент» (отраслей) тайного общества, что заговор зреет в тринадцати полках и пяти артиллерийских ротах.
Всё это не могло не повлиять на настроение Александра, и он, по-видимому, ещё раз ощутил всю тяжесть короны и утвердился в решении избавиться от неё. Витта же он попросил и далее следить за заговорщиками.
В Таганроге Александра навестил граф М. С. Воронцов — новороссийский генерал-губернатор и наместник Бессарабской области, имевший прекрасные имения на южном берегу Крыма. Он пригласил царя посетить свои владения.
Александр принял приглашение и с небольшой свитой 20 октября выехал из Таганрога в Крым.
Перед отъездом, как потом рассказывали, 19 октября в четыре часа дня сел он писать письмо своей матери, и вдруг нашла туча и стало темно.
Александр велел подать свечи, но камердинер ответил:
— На Руси со свечами днём писать нехорошо: люди на улице увидят свечи в доме и скажут, что здесь покойник.
— Ну хорошо, — согласился Александр, — переждём тучу, не станем зажигать свечи...
В пути, подъезжая к Гурзуфу, Александр вышел из экипажа, проскакав последние 25 вёрст верхом. Сопровождавшие царя экипажи остановились у Байдарских ворот, там же находились царские повара.
В дороге Александр питался хотя и хорошо приготовленной пищей, но совсем не той, к которой привык в Петербурге. Это, по мнению лейб-медика Виллие, и стало причиной его смертельной болезни. Лейб-медик отмечал, что вопреки обыкновению царь ел в эти дни намного больше фруктов, чем обычно.
На наш взгляд, для человека, проделавшего множество походов и часто довольствовавшегося самым малым, едва ли всё это могло стать причиной смертельной болезни.
25 октября царь приехал в Гурзуф. На следующий день поехал он в имение графа Воронцова — Алупку, осмотрел Никитский сад. В тот же день побывал он у графа Кушелева-Безбородко в Орианде, которую совсем недавно купил у него.
Н. К. Шильдер потом писал: «Там, по-видимому, Александр нашёл тот уголок в Европе, о котором некогда мечтал и где желал бы навсегда поселиться...
— Я скоро переселюсь в Крым, — сказал Александр, — я буду жить частным человеком. Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают отставку.
Князю Волконскому он говаривал:
— И ты выйдешь в отставку и будешь у меня библиотекарем»[262].
В тот же день Александр отправился к княжне Голицыной, однако из-за того, что в её имении болели лихорадкой, Александр заночевал у жившего по соседству с ней богатого татарина и вернулся в Алупку на следующий день к вечеру.
27 октября пошёл он из Алупки пешком, но потом сел верхом и проехал более сорока вёрст. В середине этого дня он впервые пожаловался на усталость и пересел в коляску.
Осмотрев стоявший неподалёку от Байдар греческий батальон, Александр проехал к монастырю Святого Георгия и уже при свете факелов прибыл в Севастополь, где поздно вечером устроил смотр морским полкам.
28 октября царь обошёл порт и крепость, присутствовал при спуске корабля и совершил на катере морскую прогулку за пять вёрст на Александровскую батарею.
На следующий день он отправился в Бахчисарай, а 30 октября посетил караимскую крепость Чуфут-кале и расположенный неподалёку скальный христианский монастырь.
Именно в этот день Виллие впервые заметил недомогание Александра и предложил ему лекарства, но царь отказался. Через Бахчисарай он направился в Евпаторию, где был объявлен противолихорадочный карантин.
В городе Александр обошёл церкви, мечети, синагоги и казармы. Он долго беседовал с одним турецким капитаном, а к концу дня почувствовал сильное недомогание.
На обратном пути в Таганрог, приехав в Мариуполь, Александр впервые признался Виллие, что заболел. Виллие увидел, что у царя посинели ногти, а тело его содрогалось то от озноба, то от жара. Скоро приступ лихорадки оставил Александра, но слабость и отсутствие аппетита не проходили.
5 ноября Александр вернулся в Таганрог и в разговоре с Волконским сказал, что в дороге перенёс приступ лихорадки, но теперь всё миновало.
Однако уже на следующий день болезнь повторилась с возрастающей силой: лицо царя пожелтело, его постоянно бросало в жар. Это состояние не оставляло его ещё несколько дней.
9 ноября он разрешил написать о болезни своей матери, а на следующий день случился с ним сильный обморок.
С этого времени и до самой его кончины, последовавшей в 10 часов 50 минут 19 ноября, болезнь всё усиливалась, и Александр то терял сознание, то снова приходил в себя.
Почти всё это время у его постели неотлучно сидели доктор Виллие и Елизавета Алексеевна.
Из-за того что умирающий Александр почти сутки был в очень тяжёлом состоянии и часто впадал в беспамятство, а потом и вовсе не приходил в сознание, присутствовавшие у его смертного одра не могли спросить у него, кто должен стать преемником престола.
Из трёх лиц, посвящённых в тайну престолонаследия — Аракчеева, Голицына и Филарета, — в Таганроге никого не было. Тайна же охранялась столь строго, что ни Елизавета Алексеевна, ни Волконский, ни Дибич не знали о манифесте.
Когда Александр потерял сознание, Волконский спросил у Елизаветы Алексеевны:
— К кому в случае несчастья следует обращаться?
— Разумеется, — ответила императрица, — что в случае несчастья надобно будет относиться к Константину Павловичу.
Когда Александр умер, жена подвязала ему подбородок платком и, тихо плача, ушла в свои комнаты.
А Дибич тут же написал о случившемся Константину Павловичу в Варшаву и матери Александра в Петербург.
В Варшаву письмо Дибича пришло 25 ноября. На следующий день Константин написал и отправил в Петербург два письма: одно — матери, второе — брату Николаю, подтверждая своё отречение от престола, произошедшее ещё 2 февраля 1822 года, и признавая Николая законным императором.
Письма Константина были ещё в самом начале пути, когда в Петербург 27 ноября пришли письма Дибича. Это случилось во время молебна во здравие Александра, умершего неделю назад, о чём в Петербурге ещё никто не знал.
Будучи уверенным, что по закону о престолонаследии трон перешёл к старшему брату Константину, Николай тут же принёс ему присягу и подписал присяжный лист.
С этого дня и до памятного 14 декабря между братьями велась интенсивная переписка, и её главным предметом была не борьба за царский скипетр, а желание передать власть другому.
На создавшейся ситуации и сыграли члены тайных обществ, отказываясь приносить присягу «незаконному» императору Николаю.
В этой книге нет смысла пересказывать хорошо известные события, завершившиеся восстанием на Сенатской площади 14 декабря 1825 года и вошедшие в историю под именем восстания декабристов.
В то время, когда мятежные полки стояли на Сенатской площади, тело Александра всё ещё находилось в Таганроге. 22 дня пролежало оно в его бывшем кабинете. Правда, забальзамировали его уже на третий день.
Свидетели отмечали, что бальзамирование не удалось, потому что не оказалось льда, а лицо императора сильно перенасытили спиртом, и оно весьма изменилось.
И декабря тело Александра перенесли в собор таганрогского Александровского монастыря и оставили на катафалке под балдахином, увенчанным императорской короной.
В соборе ежедневно совершалась архиерейская служба, а по утрам и вечерам служились панихиды.
В одном из писем князя Волконского секретарю вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны сообщалось, что «от здешнего сырого воздуха лицо всё почернело, и даже черты покойного совсем изменились... почему и думаю, что в Санкт-Петербурге вскрывать гроб не нужно, и в таком случае должно будет совсем отпеть...»[263].
С мнением Волконского согласились, и было велено гроб закрыть и более не открывать.
Лишь на сороковой день после кончины Александра I, 29 декабря, погребальная процессия, возглавляемая генерал-адъютантом графом Орловым-Денисовым, двинулась из Таганрога в Петербург.
К дороге, по которой везли гроб, сходились со всех сторон люди всяческих сословий и званий. 3 февраля 1826 года тело Александра I прибыло в Москву и было поставлено в Архангельском соборе, а на следующий день гроб повезли дальше.
6 марта траурная процессия пришла к Казанскому собору в Петербурге. Здесь закрытый гроб Александра стоял неделю, предоставленный для поклонения народа и прощания с покойным.
Особым императорским указом при дворе устанавливался годовой траур, и все члены двора получили подробное расписание его соблюдения. И лишь 13 марта — через два с половиной месяца после кончины — тело Александра было погребено в Петропавловском соборе.
Всё это время жена Александра Елизавета Алексеевна болела и оставалась в Таганроге, и лишь в конце апреля она решилась ехать в Петербург. Оттуда навстречу ей выехала мать Александра Мария Фёдоровна. Она доехала до Калуги и остановилась, ожидая там свою больную невестку.
А Елизавете Алексеевне в дороге становилось всё хуже и хуже. 4 мая 1826 года, остановившись в Белёве, в девяноста вёрстах от Калуги, она умерла, пережив своего мужа менее чем на полгода.
Весть о смерти Александра I была воспринята с искренней и глубокой скорбью. Чувства придворных выразила княгиня Зинаида Волконская в стихотворении, опубликованном тогда же в журнале «Московский телеграф»:
Где царь, где сын, супруг,
Несчастных щит и друг,
Могучий князь и христианин,
Герой, в порфире россиянин!..
Где ты? Но с юга звук унылый
До нас дошёл... Уж нет его!
Несёт народ монарха своего,
Несёт куда? — В гробницу.
О Боже! Но устав закона твоего
Велит хвалить разящую десницу.