и» — слова из «Наказа» Екатерины[33], смысл которых был в том, что незыблемым основанием процветания России может быть непрерывный труд на её благо. Павильоны и гроты как бы иллюстрировали древнюю историю и сказки, написанные Екатериной в «Бабушкиной азбуке». Венцом всего был храм «Розы без шипов», стоявший на вершине высокого холма.
Однако вся эта идиллистическая буколика была весьма далека от реальной жизни, хотя способствовала эстетическому развитию мальчиков.
Екатерина понимала все недостатки преимущественно книжного образования и обучения своих внуков и хотела, чтобы они как можно раньше увидели ту страну, которой им предстоит в дальнейшем править. Поэтому, собираясь в грандиозное путешествие из Петербурга в Крым, задуманное ею после присоединения Крыма к России и образования Новороссии, Екатерина решила взять с собой внуков. Однако из-за того что Константин накануне отъезда заболел корью, она не взяла и Александра, доселе никогда не разлучавшегося с братом.
В середине мая 1787 года, когда Екатерина уже возвращалась обратно, Александра и Константина велено было доставить в Москву, где предстояла их встреча с бабушкой.
Находясь в путешествии, Екатерина получала еженедельные отчёты о делах Александра и Константина от их матери Марии Фёдоровны, а также частые письма от Салтыкова.
22 мая братья выехали из Царского Села и отправились в своё первое путешествие по стране. Впоследствии Александр большую часть времени станет проводить в нескончаемых поездках по России и Европе и к концу жизни как-то скажет, что проехал более двухсот тысяч вёрст.
К пятнадцати годам Александр превратился в крепкого, стройного, красивого юношу. Он был со всеми ласков, приветлив, очарователен в обращении с дамами и девицами, ровен и дружествен в отношениях с мужчинами.
Вместе с тем почти во всём свойственна была ему какая-то двойственность, скрытость и осторожность. Знавшие Александра утверждали, что эти качества выработались у него вследствие того, что сама жизнь великого князя, проходившая при двух дворах — бабушки и отца, — заставляла его раздваиваться, быть постоянно двуличным и лицемерным, неискренним во многих из совершаемых им поступков.
Пожалуй, теперь приспела пора рассказать и о его отношениях с отцом и матерью — цесаревичем Павлом Петровичем и великой княгиней Марией Фёдоровной.
Павел и его жена имели свой двор и несколько дворцов — в Гатчине, Павловске и на Каменном острове в Петербурге, не считая отведённых им роскошных апартаментов в Зимнем и Царскосельском дворцах, где жили они рядом с Екатериной. Не были августейшие дети обделены ни деньгами, ни вниманием, ни подобающим их сану почётом.
Из своего Гатчинского дворца, расположенного в 24 вёрстах от Царского Села, Павел сделал маленькое государство, в Павловске же, в трёх вёрстах от Царского Села, жила со своим двором его жена Мария Фёдоровна. Наследник делил своё время между этими пунктами, предаваясь любезным сердцу забавам — парадам и обучению вверенных ему войск.
Если отец Павла предпочитал до самой своей смерти играть оловянными солдатиками, то сын счёл за лучшее превратить в оловянных солдатиков живых.
Начало этому маленькому войску было положено тогда, когда ещё ребёнком Павел получил из рук своей матери звание генерал-адмирала Российского флота и на этом основании попросил поселить в Гатчине батальон моряков.
Почти сразу же на гатчинских прудах появились небольшие парусные корабли и гребные лодки, на которых исполнялись учебные плавания и «морские» парады. Чуть позже Павел стал шефом Кирасирского полка — отборной тяжёлой кавалерии — и поселил в Гатчине ещё и эскадрон кирасир.
Моряки и кавалеристы были разделены на небольшие отряды, и каждый из этих отрядов играл роль какого-либо полка императорской лейб-гвардии, отличаясь от настоящих гвардейцев цветом и покроем мундиров, формой париков и даже обуви.
К тому моменту, когда Павел вступил на престол, гатчинская «армия» состояла из шести батальонов пехоты, егерской роты, из четырёх мини-полков кавалерии — драгунского, гусарского, казачьего и жандармского, а также из двух рот пешей и конной артиллерии.
И всё же это была игрушечная армия, так как всего служило в ней 2000 солдат, 250 унтер-офицеров и около 130 обер- и штаб-офицеров, а это было меньше одного полнокровного пехотного полка российской регулярной армии.
Главным и почти единственным занятием гатчинского «войска» были строевые учения, манёвры, разводы, смотры и парады. Идеалом Павла была не обученная бою масса людей, а бездушная, марширующая машина, производящая повороты и приёмы с оружием безукоризненно чётко и одномоментно.
Разумеется, командовать таким войском могли только те, кто ни на что большее не годился. Поэтому в Гатчине собрались люди, изгнанные с военной службы за нарушение дисциплины и бесчестные поступки, за пьянство и другие грехи. Причём было среди них немало иноземцев.
Павел одел гатчинцев — моряков, пехотинцев, кавалеристов, артиллеристов — в одинаковую тёмно-зелёную форму прусского образца, которой он был восхищен во время пребывания в Берлине у своего крёстного отца Фридриха II. Своих солдат Павел обучал по уставам прусской армии, даже внешний вид Гатчины с её будками, кордегардиями, гауптвахтой, плацами, шлагбаумами, форштадтом (предместье) напоминал не русский посёлок, а прусский городок. Причём это была скорее карикатура на уже отжившее свой век прусское общество, ибо Фридрих II скончался в 1786 году и в Берлине многое переменилось. А в Гатчине и Павловске и через десять лет после смерти «старого Фрица» сохранились его порядки, как, впрочем, и вечная любовь Павла Петровича к своему кумиру.
Поклонение Павла перед Фридрихом II было не меньшим, чем благоговение перед ним же Петра III. В Фридрихе нашёл Павел свой идеал солдата, человека и монарха. С юношеским пылом и бескомпромиссностью принял Павел почти всё — от походки и жестикуляции до одежды и манеры в обращении. Не принял лишь безбожия и вольнодумства «старого Фрица».
После встречи с Фридрихом во время своего путешествия по Европе под именем графа Северного Павел вознамерился превратить свой двор в Сан-Суси, а Гатчину — в маленький Берлин. И вскоре весьма в этом преуспел. Даже его сыновья, оказываясь в Павловске или в Гатчине, превращались в строевых офицеров, командуя сначала ротой, потом батальоном или эскадроном гатчинской «армии». Им не только не делалось никаких послаблений во фрунте и экзерцициях, но более того: отец требовал, чтобы оба сына были образцовыми офицерами в его «армии».
Фрунт, выправка, парадомания стали всё более и более вовлекать в свои тенёта великих князей. С 1795 года Александр должен был четыре раза в неделю к шести часам утра ездить в Павловск и быть там до часу дня, занимаясь учениями, манёврами и парадами.
Из-за того, что он слишком часто стоял рядом с батареями, ведущими учебные стрельбы, он оглох на левое ухо, и поправить его глухоту уже не смогли до конца дней.
Гатчинская закваска бродила в Александре и тогда, когда он стал императором. До конца жизни пронёс Александр неувядающую любовь к блеску парадов и показательных манёвров, к чётким, механическим передвижениям многочисленных колонн, которые мгновенно перестраиваются в каре, меняют фронт, образуя причудливые квадраты и линии по малейшему мановению его руки.
Так меж Царским Селом и Гатчиной завершилось его детство, принёсшее ему и многообразные прочные знания в ряде наук, и зародившееся умение лицедействовать и хитрить, скрывая свои подлинные чувства, симпатии, антипатии и мастерство компромисса и даже интриги.
А когда Александру пошёл пятнадцатый год, Екатерина решила, что пора подумать о его женитьбе, связывая её с далеко идущими планами. Матримониальные заботы с давних пор не оставляли Екатерину.
Поиски невесты для Александра начались с 1790 года. Этим занялся блестящий придворный и дипломат, сын фельдмаршала графа П. А. Румянцева Николай Петрович Румянцев, будущий министр иностранных дел России, основатель всемирно известного музея и библиотеки, получивших его имя.
Николай Петрович был в то время российским посланником при мелких германских дворах. В числе его резидентур находился и двор баденского маркграфа Карла-Фридриха.
Внимание Румянцева было обращено Екатериной на внучек маркграфа — дочерей наследного принца баденского Карла-Людвига — одиннадцатилетнюю Луизу-Августу и её девятилетнюю сестру Фридерику-Доротею. Семья Карла-Людвига и его добродетельной супруги Амалии славилась тем, что четыре их дочери воспитаны были самым лучшим образом, отличались хорошим нравом, красотой и здоровьем.
Румянцев должен был, не объявляя истинной причины своего визита в Карлсруэ, получить все необходимые сведения о потенциальной невесте и добиться согласия родителей на поездку сестёр в Петербург.
Сопровождавший Румянцева в его поездке в Карлсруэ граф Евграф Комаровский писал о принцессе Луизе: «Я ничего не видывал прелестнее и воздушнее её талии, ловкости и приятности в обращении»[34]. К тому же принцесса была необыкновенно красива и прекрасно воспитана.
За Луизой и её сестрой прибыли графиня Шувалова и статс-секретарь Екатерины сенатор Стрекалов.
Юному Александру, после того как сёстры 31 октября года прибыли в Петербург, оставалось лишь выбрать одну из них, и его выбор пал на старшую — Луизу, а младшая, пробыв в Петербурге десять месяцев, в августе 1793 года уехала обратно в Карлсруэ.
А. Я. Протасов записывал в своём дневнике, что «Александр Павлович обходился с принцессою старшею весьма стыдливо, но приметна была в нём большая тревога, и с того дня, полагаю я, начались первые его к ней чувства»[35].
В том же дневнике Протасова в записи от 15 ноября года есть описание принцессы Луизы: «Черты лица её очень хороши и соразмерны её летам... Физиономия пресчастливая, она имеет величественную приятность, рост большой, все её движения и привычки имеют нечто особо привлекательное... В ней виден разум, скромность и пристойность во всём её поведении, доброта души её написана в глазах, равно и честность. Все её движения доказывают великую осторожность и благонравие; она настолько умна, что нашлась со всеми, ибо всех женщин, которые ей представлялись, умела обласкать или, лучше сказать, всех обоего пола людей, её видевших, к себе привлекла»